Время - московское! - Александр Зорич

Осназовец в жаропрочном боевом гермокостюме, посланный Свасьяном, замешкался, чем, кстати, спас себе жизнь. Ведь средств защиты от свалившейся на голову дейнекс-камеры у осназа нет. И ни у кого нет.

А случилось вот что: при мощнейшем взрыве одного из подбитых «Шамширов» этот злополучный агрегат, наполненный жидким дейнексом, швырнуло на БТР номер 204. Адская машина упала в проем одного из открытых люков на крыше машины и дейнекс полился в пылающее десантное отделение. Дейнекс, будучи в химическом отношении еще более агрессивен, чем чистый фтор, азартно прореагировал со всеми попавшимися на пути материалами. Излишки же дейнекса через несколько секунд начали испаряться, а спустя примерно минуту сдетонировали так, что впечатления от худших часов Города Полковников в моей памяти слегка померкли.

Результат: два высокоученых трупа и один тяжелораненый полутруп (водитель «двести третьего» БТР), впечатляющая своими размерами воронка в земле и гибель контейнера с ксеноартефактами повышенной важности. Одну из стенок контейнера дейнекс прожег, а большую часть его содержимого сожрал еще в ходе химической реакции; оставшуюся работу доделал взрыв.

— Это все из-за меня, — шепотом приговаривала Таня. — Из-за меня. Я не должна была отходить от Коллекции ни на шаг.

— Если бы вы и впрямь от нее не отошли, Таня, сейчас я был бы лишен счастья вести с вами беседу, — заметил я мрачно.

Однако Таня меня, казалось, не слышала.

— А ведь сколько труда вложено… Как мы надеялись… Какие могли бы быть результаты! Ошеломляющие… Невиданные…

— Если бы у бабушки были я… — занудливым тоном закоренелого реалиста начал я, но осекся и припомнил другую, куда более жантильную поговорку. — Если бы да кабы во рту выросли грибы!

— Если бы мы не взяли Коллекцию сюда, а оставили ее в этом вашем Городе Полковников…

«Ага. Кто бы вас спрашивал, товарищи ученые, — оставлять ее или не оставлять? Как ГАБ сказало, так и сделали», — подумал я, но, конечно, промолчал.

Таня много еще чего говорила. Довольно бессвязно, впрочем. О том, как они с коллегами дрались за право исследовать артефакты на борту дрейфующего в открытом космосе планетолета «Счастливый». О теориях генезиса найденных штуковин, о гипотезах ее приятеля-чоруга…

Если бы я слушал ее внимательно, моя голова наверняка треснула бы пополам — с непривычки. Но я слушал невнимательно. Точнее, так: я слушал Таню как бы «в целом», пропуская детали. Ведь тонизирующий напиток «Победин» в моей фляге был таким вкусным. А сигарета — такой крепкой.

Только не говорите мне, что на войне лучший способ сохранить в норме психику состоит в том, чтобы вовремя превращаться в безмозглого бота, который интересуется только питанием и распоряжениями старших по званию. Не говорите! Я и сам это прекрасно знаю.

В паузах между рассказами Таня вздыхала. Вздыхала очень горько, как умеют вздыхать только любимые женщины.

А потом вдруг тихим голосом запела:

Огней так много золотых

На улицах Саратова,

Парней так много холостых,

А я люблю женатого…

Я сильно удивился, но препятствовать не стал. За двое суток на Глаголе я успел привыкнуть к тому, что иногда… некоторые люди… да практически кто угодно… вдруг демонстрируют достаточно неадекватные реакции.

Думать об этом мне было недосуг, были дела и поважнее. Но в целом картина была близка к той, которой стращал нас Кроль на самом первом совете у Колесникова.

Я уже не удивлялся, когда ни с того ни с сего какой-нибудь неприметный ефрейтор начинал рассказывать о том, как во сне видел свои прошлые жизни. «А я, оказывается, был жрецом Артемиды. Это такая у них в Греции была богиня. Покровительствовала животным. Красивая такая баба…»

Не реагировал, когда мой сосед по обеденному столу вдруг рассыпался тихим смехом и смеялся, смеялся четверть часа кряду, хотя никаких анекдотов поблизости не рассказывали.

Я лишь дружелюбно осклабился, когда светило конхиологии доктор Сорока вдруг спросил меня: «А что, Александр Ричардович, вы скажете, если я попрошу вас набить мне морду? Я просто чувствую— надо подраться…»

Пожал плечами, когда неожиданный собеседник рассказал мне о приступах мании преследования: «Мне кажется, тут кто-то есть! И там кто-то есть! Они повсюду!»

А еще ко мне подошел один из орлов Свасьяна, быковидный молодчик с широкими ровными зубами, и заявил: «Давно хотел вам сказать — ваше прекрасно сложенное тело порождает во мне эстетическое наслаждение!»

Большой проблемы это не составляло. Но маленькую проблему — очень даже.

Слава Богу, у нас была цель. Были идеалы. Была Родина. Все это кое-как удерживало нас на волнах психической нормы. Однако полностью обезопасить нас от вспышек неадекватности даже самое святое было не в силах.

Так вот, возвращаясь к Тане… Она тихонечко пела, а я воспринимал это совершенно нормально. Ведь у нее, в конце концов, хотя бы были причины вести себя неадекватно! А это, по меркам Глагола, уже очень неплохо.

Моя задумчивость сослужила мне плохую службу — я заметил подошедшего к нам Индрика только тогда, когда он уже устраивался рядом с Татьяной. Выходило, что Иван Денисович застал меня в меланхолически-тоскливом, так мало украшающем лейтенанта после боя, настроении. В общем, я был смущен.

Лицо же Индрика было безмятежным. Оно просто излучало жизненную гармонию. Я уже заметил: чем хуже обстоят дела, тем больше похож на исполняющего желания святого Николая из детских книжек наш дорогой Иван Денисович.

Таня тотчас смолкла. И посмотрела на Индрика с мольбой.

— Но вы-то хоть понимаете? — спросила она трагично.

— Я, разумеется, все понимаю. Но что именно я должен понимать в данном случае? — спросил он Таню, глядя на нее, как добрый дедушка глядит на плаксивую внучку. — В Саратове-то я ни разу не был! Парней женатых не любил…

— Да нет, я не о том, — отмахнулась Таня. — Вы понимаете, какой утратой для отечественной науки стала полная потеря Коллекции?

— Ну… Во-первых, утрата не полная… «Меон» же уцелел. — Индрик ободряюще улыбнулся.

Действительно, так называемый «меон», который, если мне не изменяет память, Татьяна называла не то глазом, не то анусом джипса, действительно уцелел. Впрочем, прочностные характеристики у этого загадочного «меона» были таковы, что он, пожалуй, уцелел бы и в эпицентре ядерного взрыва.

— А во-вторых, — продолжил Индрик, — не следует делать из этого трагедию!

— ?

— Представьте себе, что вы на необитаемом острове. Вы упали в глубокую яму, из которой не можете, хотя и очень хотите, выбраться. На дне ямы — палки, лианы, доски всякие. Вы — смекалистая девушка. И вы решаете сделать лестницу. Наконец вам это удается — много часов вы связывали палки лианами — и вот вы на поверхности! Однако стоило вам выкарабкаться, как лестница развалилась в прах… Неужели вы будете плакать?