Млава Красная - Ник Перумов

– Что ж, хвалю, орлы! – Булашевич придирчиво оглядел кессоны. – На совесть ладите, то видно сразу. Ну, а ты, прапорщик, веди-ка меня к котлам, проверю, как богатырей наших кормишь… Да смотри, «какой надо» мне не подсовывай, сам изо всех попробую.

– Нашенский он, Ляксандра Фанасьич, не смотри, что князь! – услыхал Богунов чей-то шёпот среди сапёров.

Да, верно, нашенский, подумал гусар. И в этом весь генерал Булашевич, ему играть-притворяться не надо. Он мимо солдата, нос зажав и парижской парфюмерией обрызгиваясь, проходить не станет. Что говорить, Александр Афанасьевич и в нужник для нижних чинов заглянуть не побрезгует. Знает солдата Булашевич, и солдаты его знают.

– Отдали приказ чинить мосты, граф, – негромко заметил подъехавший ближе к Богунову Ульссон. – Отдали приказ заранее, в запечатанном пакете хранили…

– Что ж тут удивительного?

Тонкие губы свея чуть дрогнули.

– Уложение менять будут, вот что удивительно, граф.

Никита Степанович только пожал плечами.

– Уложения на то и уложения, чтобы их менять, когда время приходит. И так больше ста лет продержалось!

– Так, да не так. – Взгляд Ульссона буравил. – Уложение сие, граф, скреплено многими подписями, кроме Ливонии и России руку приложили Пруссия, Саксония и свеи с данами. Его менять – на серьёзную драку нарываться. Во всяком случае, Брюссельский арбитраж из себя выйдет.

– Как выйдет, так обратно и зайдёт, – попытался отшутиться гусар.

– Боюсь, не сразу, – не принял тона Ульссон. – Европейская политика, граф, есть материя тонкая, от глаз большинства скрытая. Надо уметь замечать признаки большого в малом, на первый взгляд незначительном. А Брюссельский концерт… с ним шутить тоже не стоит, сие есть конференция общеевропейская… Раздувать с ними ссору нам не с руки.

– Ну и пусть себе их корячит! – отмахнулся Никита. Длинномордый свей начинал злить. – Ты, Иван Максимилианович, забыл разве, что случилось, когда двунадесять языков на нас надвинулись?

– Я-то не забыл, – парировал Ульссон. – И в Европе не забыли, а лет, как ни крути, прошло без малого сорок. Многое другим стало. Сами ж говорите – совсем по-иному пруссаки сражаются, если же к ним из тех двунадесяти хотя бы треть добавить – так, знаете ли, солоно нам придётся.

– Тебе б, Иван Максимилианович, в Академии Генерального Штаба лекции читать, – делано рассмеялся Богунов. Соглашаться с нудным свеем, понимай, почти что неприятелем-немцем, было выше гусарских сил. – Такой союз сколотить только Буонапарте мог, так он сперва всю Европу штыком к покорности привёл. А сейчас? Француз англичанину не товарищ, пруссаки с Веной за рейнскую мелюзгу, как петухи за кур, спорят, что ни год, все драки меж ними ждут; даны свеям ничего не забыли и не простили, лехи нас, конечно, ненавидят, да только пруссаков, австрияков и прочих германцев – ничуть не меньше… Куда им да единой армадой!

– Хотел бы согласиться с вами во всём, граф, – холодно поклонился свей, никак не оставлявший вызывающего обращения на «вы», словно и не одногодки и не в одном чине. – Очень хотелось бы.

– А ты согласись, Иван, – сделал над собой усилие Богунов. – Согласись, да и давай с тобой водки ввечеру выпьем, сколько в зимнем походе дозволено!

– Не пью я водку, ваше сиятельство Никита Степанович, – ухмыльнулся Ульссон. – Но мадерой таврической с превеликой радостию угощу. А теперь не поспешить ли нам? Его высокопревосходительство там один, а оба адъютанта… – свей усмехнулся ещё раз и чётко по-русски произнёс: – Лясы точат!