Семь легенд мира - Оксана Демченко

Мало ему, не особенно юному уже дракону, собственных глупостей, наделанных в первые годы в долинах! Впрочем, тогда он тяготел к более южным местам. И, спасибо забывчивости людской, похождения Айтэша уже не пересказывают. Разве что байки остались. Кого воровал, куда пробирался, чем откупался от стражи… Тогда он был чересчур наивен и еще не умел читать в душах людей. Да и не старался. И всех женщин считал едва ли не дракониями, чьи желания и капризы необходимо исполнять, которые вправе решать и за себя, и за него.

Лишь много позже понял, что для одних сам был игрушкой, а другими играл, не особенно заботясь о дальнейшем. Женщины всегда смотрели на него с интересом, оценивая непонятным ему образом – интуицией – состоятельность, силу, надежность. И строя самые удивительные планы. Вполне успешные, он тогда был щедр и сговорчив. Лишь со временем распознал, как мало общего у людей и драконов в их отношении к семье. Как невозможно по-настоящему любить существо, чье сознание закрыто и чуждо, а время жизни ничтожно. Цветение красоты вообще мимолетно. Что потом? Душа не успевает вырасти, да и разум остается неизбежно убогим и примитивным. Нет, люди должны искать счастья с подобными себе.

Сейчас его мысли целиком занимало другое.

Укутав князей запасным плащом, Вэрри лег возле ствола с подветренной стороны и задремал, как умеют лишь драконы, и то – немногие. Он продолжал думать, осознавал мир, приглядывал за окружающим лагерь лесом и одновременно отдыхал. В этом состоянии душа легка и мысли сами сплетаются в правильные и логичные узоры. Утром надо лишь сохранить слепок и заново его рассмотреть.

Изучение затянулось на несколько дней.

Он щурился, приглядывался к Мире, задавал ей во время общих трапез странные и довольно неожиданные вопросы, подолгу отрешенно молчал, удивляя спутников рассеянностью. Впрочем, время позволяло: лагерь стоял на месте, дождь лил без передышки, Яромил беспробудно спал. Прочие радовались свободе – мылись, стирали и сушили одежду, строили навес от дождя, промочившего наконец крону во многих местах, заново глядели на мир, с которым успели проститься в подземельях Блозя, перешучивались, пробовали удить рыбу, ходили на охоту, усердно отъедались, безропотно пили настои и отвары Арифы, виновато вздыхая, лечились у Миратэйи, бледнеющей и не способной толком ходить после таких занятий. Актам снисходительно уступил сыну право ухаживать за рыжей Белкой, оставив за собой общество Лой’ти и его финики.

Мира, разобравшись со взрослыми пленниками, возилась с простуженной девочкой, выходить которую оказалось неожиданно трудно.

Сам Вэрри нашел во вьюке иглы, жилы, ремешки и взялся за подзабытое кожевенное дело. Три дня он сидел в сторонке, кроил, сшивал, растряхивал, невнятно посвистывая напару с Лой’ти, которому временами подпевал и Тирр. Оба усердно гоняли любопытных. Мех упчочей светлел с каждым днем, наливаясь сиянием снежного серебра. Лишь маска на мордочке сохранила теплый медовый тон, да в хвосте угадывался намеченный тонкими редкими штрихами узор золота. Такие изменения требовали постоянного ухода. И малыши усердно вычесывали и перебирали свой драгоценный мех, избавляя его от более короткого линяющего летнего пуха. Укладывали волосок к волоску, любовались хвостами, усевшись столбиком и соединив лапки.

И снова срывались с гневным свистом на подкравшегося к занятому делом другу любопытного, гнали его победно до края поляны и возвращались мокрые и сердитые, чтобы очередной раз взяться за восстановление нарушенного совершенства меха.

– Миратэйя, иди сюда, – важно позвал Вэрри на закате четвертого тихого и бедного на события дня. – Примерка.

Она прибежала сразу, ведь загадка его занятия донимала всех без исключения. Села рядом и удивленно ощупала полностью перешитую куртку демонов. Заулыбалась, позволила помочь себя одеть, хотя обычно сердилась, если ей делали поблажки. Покрутилась, поднимая руки и нагибаясь. Ощупала кожу, провела пальцами по рукавам, потерлась щекой о мех воротника. Еще более удивленно натянула толстые кожаные штаны.

– Ты умудрилась сорваться из Амита, не прихватив теплой одежды, – строго и почти сердито отчитал ее Вэрри. – Что я скажу Захре, если станешь кашлять?

– И только-то? – Расстроилась она. – Вот пусть она тебя и благодарит, раз для нее шил!

– Нравится? Я очень старался, и исключительно для тебя, глупый заяц, – куда более мягко уточнил айри. – Отличная выделка, кожа совсем не скрипит и не шумит, тебе как раз это важно. Мягкая, легкая и теплая, не промокает. Шнуровками регулируется, длиннее прежнего стала, мех я вшил для красоты тут и тут. Держи пояс, вот.

– Спасибо. Мне никто такой замечательной куртки не шил. И удобной. И теплой. Только почему «заяц»? Тоже, выдумал!

– На целиковое солнышко ты не тянешь, слишком уж мала и худа. Будешь солнечным зайчиком. Доберемся до Брусничанки, я тебе пряжки серебряные отолью, если монеток наберем достаточно. И вытребую у Тофея мех на шапку. Заячий, он мягкий и очень приятный. Подходящий для такой милой девочки.

– Когти ему покажи, – предложила памятливая Мира. – Так обрадуется, на две шапки даст и еще на воротник. Правда, потом донимать станет, но я тебя буду защищать. Я его не боюсь, и тебя научу со старостой воевать.

– Вот спасибо, – фыркнул Вэрри смущенно. – Я его действительно немножко опасаюсь. Языкастый – страсть.

– Отобьемся, – пообещала Мира уверенно. – Он как раз меня оч-чень опасается, я с Джами росла и у нее всякого набралась. Зря ты боишься смеха, нельзя быть всю жизнь страшным и серьезным драконом. Люди разные, и смех разный. В старосте даже маленькой капельки злобности нет. Тебе понравится в Брусничанке, они зимой с Куньей слободой воевать пойдут. Очень весело, я еще с прошлого раза умею крепкие снежки лепить. Научу. Ты отдохнешь, я тоже буду исправно есть и много спать. До весны князьям дела никак не продвинуть, дороги перекрыты. А позже всё наладится. Это я тебе совершенно уже всерьез говорю, как почти взрослая снавь.

– Правда? Приятно слышать. Раз мы стали серьезны, скажи мне еще одну вещь. Только совсем честно, это важно. И извини, если я спрашиваю о том, что больно вспоминать. Ты никогда не хотела вернуться туда, где родилась, и отомстить?

– Я уже отомстила, очень жестоко, – тихо и грустно ответила она. – Я ушла навсегда и отказалась от рода. Маму мою погибшую я чту, просто их теперь у Миратэйи две: родная и Захра. А вот отец у меня один – Амир. Понимаешь?

– Другие мстят иначе.

– Я почти снавь. И ты не представляешь себе, что это такое, когда мы отворачиваемся, – еще тише выдохнула она. – Иногда мне бывает стыдно, что я так сделала. Им теперь никто из нас не поможет, пока они в том месте, что я покинула и забыла. Мы их просто не услышим. Даже Амир не может припомнить, где стоит деревенька, в которой мы встретились, я сама не ведаю. Живут без пригляда.

– Мне их не жаль.

Вэрри задумчиво смотрел на маленькую слепую и думал, может ли получиться то, что он затеял. Кажется, что в ней воинственного? Но ведь бросилась спасать по первому свисту Тирра, о себе не думая. Куда более сильные и умелые не пришли. А она тут и даже сделала невозможное: князь жив, и дочка его жива, и Арифа научилась улыбаться. Да и прочие пленники день ото дня становятся крепче и здоровее, будто не сидели в сыром каменном мешке. Взять хоть Стояра. Старшего он вынес из Блозя на чистом упрямстве, сам еле двигался. А теперь с удовольствием ходит на охоту, шаг стал мягок и уверен, а кожа утратила нездоровую бледность. И это – в такой обложной дождь, без намека на прояснение. Погода, подходящая не для выздоровления, а для болезни. Но им это не грозит, у них под дубом живет свое солнышко.