Муравьиный мед - Сергей Малицкий

– Кому вызов бросаешь? – с хрипотцой спросил сотник.

– Димуинну, тану Ойду и конгу Скира! – выкрикнул Седд Креча. – За то, что на дочь мою, не признанную, но по крови единую, покусился. За то, что опозорить пытается дом Креча перед другими домами. Смертного боя хочу с конгом!

– Сотню свою здесь оставь, – с облегчением выдохнул сотник. – Одного пропущу к храму. Воины закон знают – никто не остановит сайда с разодранным воротом.

Раздался строй в стороны. Опустили стрелки самострелы. Подал коня вперед тан Креча, и в это мгновение со стороны храма долетел до дозора истошный вой. Не звериный, не человеческий. Что не перенести нельзя, не измыслить. Заржали кони, некоторые на передние колени попадали, кое-кто из воинов в седлах не удержался. Половина стрел из опущенных самострелов мерзлую землю посекла, чудом никого не поранила.

– Не успел, – мрачно проговорил Седд Креча.

Еще до алтаря не меньше полусотни шагов оставалось, а Кессаа уже начала лапы тетерке разматывать. Пальцы у девчонки дрожали, рыдания в груди бились, но она упрямо прижимала испуганную птицу к себе, торопясь освободить ее от пут. Сорвала наконец бечеву, прижалась на мгновение к черному крылу и вверх птицу подбросила, а затем уж и платок с лица сдернула, короткие волосы распустила и тут же слезами залилась.

– Зачем же плакать? – прозвучал впереди голос.

Замерла Кессаа. Зиди остановился, окаменел, а девчонка брови выцветшие подняла, сказать что-то хотела, но захлебнулась словами, руки вперед вытянула и пошла, побежала, полетела к Леббу Рейду.

У алтаря ее избранник стоял, в одной руке птицу пойманную держал, локтем другой самострел взведенный к боку прижимал. Возмужал с тех пор, как последний раз с Кессаа виделся, вроде даже в плечах раздался. Прильнула девчонка к Леббу, на шее его повисла, щекой о холодную кольчугу поранилась, замерла.

– Так вот он каков, беглый баль? – сузил глаза красавец Лебб. – Уж не в жены ли собрался тебя брать, Кессаа?

– А как по-другому к алтарю пройти? – всхлипнула девушка. – Тут же дозоры кругом. Ищут меня, Лебб. Конг ищет, Ирунг, стражники всего Скира меня ищут! Не собиралась я замуж за Зиди, вон даже тетерку распутала.

– Не сберег он тебя, Кессаа! – вздохнул Лебб. Птицу на камень отпустил, взял девчонку за плечо, отстранил от себя, в заплаканное лицо вгляделся:

– Не сберег.

– Почему же? – шмыгнула носом Кессаа. – Волосы отрастут. Брови и ресницы потемнеют. Отдохну, так и румянец на щеки вернется.

– От крови не сберег, – упрямо повторил Лебб. – Вымазал тебя в крови с головы до ног. Это сколько же крови придется пролить, чтобы им пролитую отмыть?

– А сколько бы ни пришлось! – засмеялась Кессаа. – Я же пришла к тебе, Лебб. Добралась, как обещала. Помнишь свою записку?

– Я все помню, – успокоил Кессаа Лебб.

Снова прижал к себе девчонку, по затылку погладил, короткие волосы взъерошил, по спине ладонью пробежал:

– Я все помню, Кессаа. И от слов своих не отказываюсь. И конгу тебя не отдам. Никому не отдам! Все равно моей будешь. А ты бы нож-то из руки вынул, баль. Или за пояс его заткнул. Я не сын Ирунга. Не старший и не младший. И не Салис безмозглый. И не раб, кровью юррга очарованный. Нечего тебе опасаться за девочку. Шел бы ты, куда шел. Или отвернулся хотя бы, что ли?

Замер Зиди. Не шелохнулся. Кессаа тогда обернулась, счастливо засмеялась:

– Отвернись, Зиди. Иди в свой лес. Спасибо тебе за все. Иди…

Ноги вдруг у Зиди словно отнялись. Болью, забыл уже о которой он, колено прострелило. Спина взмокла в одно мгновение. «Что ж, – подумал Зиди. – И правда, шел бы, куда шел, да вот не получается. Не получается бросить тебя, Кессаа, хотя, может быть, ты и хочешь этого. Не дорого ли придется заплатить, чтобы глаза твои открылись, Рич?»

Повернулся спиной Зиди и услышал щелчок самострела.

Похолодела Кессаа. Услышала страшный звук и окаменела. Затряслась в судорогах, потому что не может тело в камень обращаться, не может камень дышать, сердце каменное стучать не может. Обернулась, выскользнула из-под чужой руки. Попробовала закричать и не смогла.

Зиди лежал лицом вниз. Короткая стрела вошла в голову ниже затылка, почти полностью скрылась в незащищенной кольчугой плоти. Забрала смерть баль. Без сомнения, забрала, вот только подрагивали в коленях ноги, да пальцы левой руки трепетали, словно даже не на руке, а на одних лишь пальцах пытался подняться воин.

Бросилась к Зиди Кессаа, рывком перевернула неподъемное, тяжелое тело, зашлась беззвучным криком, едва увидела конец стрелы, вышедший из левой глазницы, губы, которые вздрагивали, словно вместе с дыханием слова не сказанные с них срывались, правый глаз живой и блестящий. Наклонилась, руку, к груди прижатую, обхватила, ухом к губам припала, едва голову об острие не исцарапала.

Что ж ты, воин? Силу у леса, у корней земляных, у стволов, в небо стремящихся, у листьев, свет Аилле пьющих, взял, да на костер ее взгромоздил? Твоя воля, другого смерть бы метлой смела, а ты в крови вымазался да задержался на недолгое время. Только истекает оно, как тонкая лучина кончается, сердце твое кровь-то уже не гонит, а выгоняет наружу. Силы твои как пар из котла бегут, который на костре непутевый хозяин забыл. Жизнь твоя как кусок мяса в пасти голодного волка, не проглотил он его еще, но оторвал уж от Оветты и морду к холодному небу поднял. Обо что споткнулся, воин? Отчего на ногах не устоял? Зачем падал так больно? О чем жалеешь? Что сказать хочешь? Сказать хочешь? Ну, так скажи…

– Кессаа!

Позвал, как хлыстом ударил. Красив ты, Лебб Рейду, куда как красив, и сам знаешь о своей красоте. Поймал ополоумевшую тетерку, на алтарь положил, каменным лезвием голову ей отсек и в корзину бьющееся тело бросил. Словно и с ней, с Кессаа, так же поступил.

– Кессаа! Ты жена мне теперь! И перед конгом, и перед всем Скиром.

– Не моя это жертва. Я отпустила птицу свою.

– Я ее не отпустил! – то ли попросил молодой тан, то ли сам на себя прикрикнул. – Иди сюда!

– Не моя это жертва! – повторила девушка.

– Да держит он тебя, что ли? – зарычал молодой тан, шагнул вперед, упал на колено и пронзил каменным ножом Зиди второй глаз. – Вот твоя жертва!

Ушла жизнь из тела. Сила бальского леса впиталась в камни. Ей вслед Кессаа прошептала что-то неслышное. То ли прощения попросила, то ли пообещала что. Размазала по щекам брызги крови пополам со слезами, встать попыталась, но не смогла. Ни руки, ни ноги не слушались.

– Долго раба оплакивать будешь? – почти на ухо заорал Лебб. – Чем он тебя приворожил? Моя ты теперь? Или прежде его была? Так чего откладывать, сейчас и проверим!

Как зверька за шиворот поднял девушку, шагнул к алтарю, на камень животом бросил, рванул платье на голову.