Тимьян и клевер - Софья Ролдугина

Сердце забилось чаще за частоколом рёбер, точно стало рваться наружу.

– Тогда Айвор и появился?

– Шагнул прямо из тисового ствола. – Шона подперла щёку рукою. – Красивый такой, что глазам больно: весь в зелёных шелках, увенчанный короной из серебряных листьев, но босой. И такое от него исходило сияние, что мне сразу полегчало. А он положил мне руку на лоб и говорит: «Ни о чём не волнуйся, Шона, я его верну». Потом добавил: «А дочку назовёшь Эованн, маленькой тисовой веточкой». Ноги у меня совсем ослабли и голова закружилась, а когда я сумела спуститься к омуту, то ты уже сидел на берегу, невредим, целёхонек, а Тисовый господин тебя расспрашивал…

– …кто я таков, богаты ли мои родители и не дадут ли они ему кров в благодарность за спасение сына, – улыбнулся Киллиан, вспоминая. – А ракушник с тех пор пропал насовсем, раз я о нём ни разу не слышал. Спасибо, Шона, за рассказ. С сестрой я потом повидаюсь, а сейчас, пожалуй, пойду.

Она даже останавливать его не стала; и дед Уилан, который как раз из подвала вернулся с кувшином эля, тоже – видимо, всё было написано на лице.

«Он меня спас, – перепуганной птицей колотилась мысль в висках. – Айвор спас меня, но какой-то страшной ценой».

Киллиан догадывался уже, какой – по изменившемуся цвету глаз, по биению сердца, по тому, что несносный фейри из любой дали мог его расслышать. Догадывался – но проговорить боялся. Ноги сами несли его – мимо мельницы, через мост, вдоль реки, на привольные луга, где высился холм, а под ним разливался приток Бойла бездонным омутом, и склонялся над водою старый тис.

…Песня яблони оказалась правдивой.

Высохли корни у тиса или истощились его силы – кто знает. Но ни единой алой ягоды не виднелось в кроне, а многие ветки оголились, помертвели. Ствол почернел и раскололся надвое, а сердцевина рассыпалась трухой. Огромное дерево походило нынче не на зелёный дворец, а на разверстую могилу, которая только и ждала единственного своего постояльца.

Сердце не просто болело уже – обратилось сплошной, неизбывной мукой.

– Будь что будет, – пробормотал Киллиан, запуская руку в карман. – Даже если оно отравлено – будь что будет.

Он достал яблоко, на мгновение прижался губами к нагретой и словно бы пульсирующей кожице – и надкусил его.

Сок оказался горьким, как дёготь, как правда, как смерть.

Киллиан вспомнил.

…У матушки завтра именины. У неё много всяких цветов в саду, но вот синих нет – как небо, как её весёлые глаза. И пока рыжая нескладная Шона дремлет на холме, подложив руку под голову, Киллиан ищет.

Вот жёлтая купальница – красивая, но вянет быстро, да и цвет не тот. Бело-розовая очанка, красно-бурый офрис, пурпурные стрелы наперстянки, излюбленного цветка фейри, которые из нежных её лепестков шьют себе перчатки… Всё не то, неправильное. Колокольчик вроде и похож, но на просвет он лиловый – такого неба не бывает…

И тут глаз выхватывает ниже по склону ярко-синюю куртинку. А потом раз – и она исчезает.

«Горечавка, – доносится от воды шёпот. – Иди сюда, мальчик, я добуду тебе цветов горечавки».

Киллиан, словно околдованный, спускается к омуту. Ему не страшно – пляшет на глади воды отражение ярко-синих цветов, манит к себе. Ну, ещё шажочек, маленький, крохотный… Тянутся из воды длинные чешуйчатые руки, показывается уродливая, облепленная ракушками башка. Сбежать бы, да ноги не слушаются, сил хватает на один крик. Глупая-глупая Шона подскакивает, но куда ей успеть…

Вода смыкается над головой, проникает в грудь; холод сковывает тело; меркнет свет в глазах.

А дальше всё видится точно со стороны.

Вот является король в серебряном венце, ясноокий и статный. Уродливое чудище рассыпается мусором, опускаются на дно ракушки, всплывают гнилые ветки… А король склоняет голову, и взгляд его туманится:

«Что же мне делать с тобою, дитя неразумное, человеческое дитя?»

Тонкие пальцы путаются в мокрых волосах, оглаживают веки, прикасаются к посиневшим губам, ловят призрак жизни. Киллиану жаль прекрасного короля, хочется сказать ему, чтоб не печалился, не грустил…

«И такой малости не могу для тебя сделать, – шепчет король, и очи его темнеют. – Нет уж, живи».

Сияющей дланью он проникает меж рёбер Киллиана и извлекает мёртвое сердце, а взамен вкладывает своё, живое. Грудь сдавливает; волнами накатывает жар.

Киллиан резко садится, откашливая воду, и слышит вопрос:

«Как твоё имя и кто твои родители, дитя? Ты сын знатного человека?»

Он мотает головой.

«Сын богача?»

Голос возвращается не сразу.

«Я О’Флаэрти… у нас дом, поля с пшеницей… я старший сын».

Прекрасный король улыбается и протягивает руку.

«Ну, что ж, веди».

Надкушенное яблоко скатилось с холма, упало в омут и в тот же миг пошло на дно, словно сделано было из золота. Киллиан, чувствуя, как по щекам стекает горячее, солёное, сграбастал рубашку у себя на груди и сжал тисовую веточку на суровой нитке.

– Где бы ты ни был, – прошептал, – приди. Ты ведь обещал услышать.

Айвор явился тотчас же – шагнул из мёртвого тисового ствола, бледный, похожий на тень себя прежнего. Замер, не доходя двух шагов.

– Значит, ты всё вспомнил.

– Вспомнил, – не стал отпираться Киллиан. И спросил на выдохе: – Так зачем ты…

– Зачем – что? – насмешливо скрестил фейри руки на груди. – Зачем спас тебя? Захотелось.

Слова падали, словно камни на грудь ложились.

– Зачем отдал своё сердце, дурак. Я ведь не королевич или герой, какой с меня толк?

Глаза у Айвора, чёрные, словно полированный оникс, стали печальными. Он подошёл ближе, коснулся щеки компаньона ласково, как делал в детстве.

– Сердце отдают не потому, что хотят что-то получить взамен, – произнёс он негромко. – Тем более – детям… Давным-давно мои владения расстилались от моря до моря. Далеко простирали ветви тисовые леса, и кто ступал под их сень, оказывался в моей власти. Меня почитали, как божество; моей невестой была сама Боадвин, владычица морских глубин, а сестрою – Зима. Копья и луки, сделанные из тиса, несли смерть врагам, служили во славу воинской доблести, колдуны писали заклятия на тисовых ветвях… Но моё время минуло. Всё, что ныне мне осталось – это старое, прогнившее дерево, – обернулся он к помертвелому тису. – И ты, человеческий мальчишка с сердцем фейри. Не бойся, подарков я обратно не забираю. Ты проживёшь очень долгую жизнь.

Киллиан похолодел. Пальцы фейри всё ещё касались его щеки, холодные, как лёд. Ясный полдень точно померк.