Маскарад Мормо - Мария Понизовская

Лена стёрла «

– Елена, – голос Алексея Диля, прозвучавший прямо у неё за спиной, был так внезапен и так неуместен в этом дворе, что Лена вздрогнула.

Рука инстинктивно нащупала иглу в кармане, прежде чем Солнцева медленно обернулась. Двор-колодец по-прежнему оставался пуст и белоснежен. Серая туча, будто грязный стеклянный колпак, висела над крышами корпусов. Доцент был без пальто – в своём вычурном шерстяном костюме и чёрной рубашке. Он всегда наряжался так, будто собрался на похороны. Стоял тёмной контрастной фигурой на фоне сугробов и неба, светлого до рези в глазах.

– Алексей Эд-д-дуардович, – мило улыбнулась она.

Он запрокинул голову, устремив взгляд на тучу. И так и застыв в этой странной позе, немного насмешливо протянул:

– Думаю, пришло время поговорить.

Лене захотелось отшатнуться, но позади была стена. Но ей было противно показывать ему тревогу, вмиг охватившую её целиком.

– О ч-чём? – спросила она куда более смело, чем на самом деле себя ощущала.

Диль продолжал пялиться в небо, будто читал с него слова, которые собирался сказать.

– О многом, полагаю, – наконец соизволил сообщить он.

– Так го-говорите, – резковато велела Елена.

Доцент опустил голову и смерил её непроницаемым взглядом, прежде чем мягко произнести:

– Не здесь. – Он отступил на шаг и приглашающе махнул в сторону узкого проулка между пятым и шестым корпусом. – Идёмте со мной.

И от этого жеста, как и от его тона, у Елены волосы зашевелились на затылке. Она оглядела его с ног до головы, совершенно уверенная, что никуда ходить с ним не следует. А потом усмехнулась, переступив с ноги на ногу. И с ленцой отозвалась:

– И куда же?

Доцент не ответил. Только прищурился как-то хитро и немного насмешливо. А потом повернулся и пошёл в том направлении, куда прежде указал рукой. Солнцева смотрела в его спину. И не могла понять, какое чувство сейчас в ней сильнее – абсолютный ледяной ужас или необъяснимая эйфория. Почти счастье. Что из этого заставляло её сердце биться так быстро?

Диль ни разу не оглянулся, уверенно шагая вперёд. И Лена, снедаемая сомнениями напополам с предвкушением, всё же медленно двинулась следом.

Двор ещё никогда не казался таким тихим и жутким. Основное пространство, изрезанное хаотичными палисадниками и зигзагами дорожек, чьё расположение порой не было удобным или логичным, и прежде напоминало дно колодца. Но только раньше в нём не было так неуютно.

От чувства угрозы, становящегося с каждым шагом всё сильнее, перехватывало горло. Елене чудилось, будто она краем глаза видит, как стены корпусов вытягиваются ввысь и сжимаются вокруг. Превращают двор в коридор. Дыхание то и дело сбивалось, и потели ладони, но Елена не сбавляла шага. И не хотела сбежать. Ей было так же жутко, как и радостно. И когда Диль приблизился к узкому проходу между зданиями, было сложно разобрать, от чего у неё трясутся пальцы – от страха или томительного ожидания. Необъяснимая и несочетаемая смесь чувств давно уже стала привычной. И была столь же мерзкой, сколь и приятной. Желанной. Солнцевой даже казалось, что она – единственное, ради чего стоит жить.

Когда Диль вошёл в тесный проулок, словно в распахнутые ворота, он замедлил шаг. Но всё ещё так и не обернулся, уверенный, что она следует за ним.

Ком в горле Елены казался шаром моргенштерна. И она, подняв руку, на ходу разминала ключицы, пытаясь избавиться от него.

Двор был спокоен и тих, и неровная поступь всего лишь двоих его посетителей гулом отдавалась от стен.

Елена вдруг запнулась – так сильно, что едва не упала. Но сумела удержать равновесие, уставившись под ноги. Внезапной юркой преградой, вившейся между лодыжек, оказалась не пойми откуда взявшаяся Овсянка. Грязно-бежевая кошка тёрлась о ботинки, задрав голову и умоляюще заглядывая в глаза. Она не давала пройти. И Солнцевой пришлось остановиться.

– Брысь! – едва слышно шикнула она.

Но Овсянка продолжала юлить под ногами, никак не реагируя на попытки её отпихнуть.

Лена раздражённо вскинула голову и встретилась с полумраком подворотни. Она не дошла до неё всего пару шагов. Проулок не выглядел особенно пугающе. Всего лишь серые стены корпусов – правда, без окон – но невысокие. Четыре этажа. И просвета в конце не было.

«Это тупик», – с долей веселья подумала Лена. И не сдвинулась с места.

Доцент тоже остановился и впервые обернулся, когда наконец заметил, что её шаги утихли.

– Идёмте же, – позвал он, окидывая коротким и пренебрежительным взглядом убогую кошку, всё ещё вертящуюся у неё под ногами.

Лена тоже посмотрела на Овсянку. И обнаружила, что заискивающие желтоватые глаза всё это время были устремлены на неё.

– У меня ничего для тебя нет, – пробормотала Солнцева раздражённо.

– Еле-е-ена-а, – во вкрадчивом голосе Диля явно проступили нотки странного веселья.

И Лена вскинула на доцента настороженный взгляд. Стоя вполоборота, тот смотрел на неё как-то неправильно. Хищно. Тревога, ненадолго успевшая отступить, охватила Солнцеву с новой силой. Но вместе с ней пришло и мрачное возбуждение.

Она сложила руки на груди, демонстрируя, что передумала куда-либо идти.

– Ну же, Еле-ена, – протянул Диль.

И она прищурилась, всё ещё пытаясь отпихнуть кошку ногой.

– Или вам больше нравится Мормо?

Проулок впереди вдруг показался темнее и уже. Окружающие краски тоже на мгновение затухли – и прежняя белёсая серость неба, и блеск сугробов. Обледеневшая дорожка дрогнула под ногами. И Елена обнаружила, что не дышит.

Она прикрыла глаза, чувствуя, как теряет ощущение реальности. Но все равно смогла спросить в нарочитом недоумении:

– Что, п-простите?

Диль развернулся к ней всем корпусом и охотно повторил:

– Мормо. – Он сложил руки за спиной, будто собрался читать очередную лекцию. И чуть качнулся вперёд. – Хотите, могу называть вас и так.

Она не сумела подавить нервный смешок.

– С чего вд-д-друг?

Диль не ответил. Только улыбнулся. С зубами – широко, искренне и некрасиво. Той улыбкой, которая смотрелась на его кукольном лице совершенно чужеродно.

У неё перед глазами заплясали чёрные мушки.

– Мне, знаете, всё не дают покоя, – начал доцент всё с тем же жутким оскалом, – ваши мотивы.

«Он… всё знает».

На несколько секунд её голова совсем опустела. И хотя Елене и раньше доводилось терять чувство безопасности, опоры, сейчас всё было как-то иначе. В сто крат хуже. Она словно сорвалась