Красный вереск - Олег Верещагин

— Эрик, — медленно начал Олег, — человек, который все это высчитал… это был твой отец?

— Откуда ты… — вырвалось у Йерикки. Он изумленно смотрел на Олега, потом почесал нос и протянул: — Да-а… — непонятно и ничего не объяснив больше. А Олег и сам не смог бы ответить, почему вдруг прыгнули ему на язык эти слова, оказавшиеся верными. Йерикка же снова посмотрел в небо и вздохнул: — Если бы ты знал, как я мечтаю побывать у других звезд… А могу только смотреть на них отсюда… но я хотя бы смотреть могу! Для нашей планеты это уже счастье… — и он грустно улыбнулся одной стороной рта. Потом негромко заговорил:

А й как шёл Сварожище боже

А и шел он лесом темным,

А и шел Сварожище лесом снежным,

А и шел без пути, без дороженьки.

И была окоём ночь глухая,

И была во весь мир ночь студеная,

И мороз трещал, и весь лес стонал —

От мороза того дубы перчились.

А и видит Сварог — на поляне, посредь,

Стоит девка рослая белая.

И лицом бела, и косом бела,

И бела одежа баз вышивки.

Говорит Сварог девке-снежнице,

Говорит Сварог гостье нежданой:

"Ты откуда такая повыискалась?

Ты откуда пришла, и каким путем,

И кто тропку торил тебе по лесу?"

Отведет ему девка белая,

Отвечает вежливо, с улыбкою:

"Я пришла из снегов, следа нет за мной,

Я его на снегу не оставила.

И никто мне, Сварог, не торил тропы,

Не нужна тропа мне, Моране-Зимнице…"

— Йерикка добавил: — А потом говорится, как Сварог полюбил Морану и, чтоб не плутала любая лада по темным лесам, достал горшок со своей Огнивой, начал окунать туда посох и зажигать на небе его острием звезды — больше и больше… Но они получались красивыми и холодными, как сама Морана…

— Морана же вроде богиня Смерти, — вспомнил Олег. Йерикка пожал плечами:

— Ну и что? Смерть — это часть Верьи, в ней нет ничего неестественного. Морана — не злая богиня. Зло — это Кащей. Смерть противоестественняя, пожар, разорение, разбой, болезни — это все от него… Говорят, Кашея принесли с Земли на закорках его рабы, когда Сварожичи разрешили славянам вернуться в Мир и взять с собой только то, что каждый сможет унести за плечами — так молодые боги думали не пустить сюда Кащея. А он всех обманул, пролез…

— У нас нет этих легенд, — вспомнил Олег. Йерикка печально усмехнулся:

— Есть, просто вы их не помните… Нас тоже заставляют забыть. Взамен впихивают в головы чужие слова, чужие места — Йегова, Иерусалим, Моисей, Библия… И до чего живуча эта рабская вера, как быстро корни в людях пускает — чем хуже вокруг, тем быстрее!

— А… — начал Олег, но его прервало задорное повизгиванье двух кувиклов в руках Данока и Одрина. Они наигрывали, покачиваясь из стороны в сторону, а Морок и Богдан как раз сходились для танца. Замерли друг против друга на миг… и вдруг словно взорвались каскадом прыжков, перепляса — то вприсядку, то друг через друга, то вертясь волчками по камням с раскинутыми руками. Богдан, подпрыгивая и прихлопывая себя по голенищам кутов, звонким мальчишеским дискантом начал дурашливо выкрикивать:

А вот в нашем-то дому,

А вот в нашем-то дому

Девяносто лет кому,

Девяносто лет кому?!

Морок, вприсядку колеся возле друга, поддержал:

Девяносто лет кому?!

А вон тому старику,

А вон тому старику!

Мальчишки, пружинами выпрямившись и раскрасневшись, слаженно вопили, подскакивая вверх, садясь в воздухе на шпагат и ухитряясь не терять дыхания:

А вон тому старику!

А он ляжет на боку!

А он думает лежит,

Как до сотни лет прожить!

— и еще что-то, уже совершенно похабное, как под бок к старику легла молодая девка, И дед ее укатал до полусмерти, да и раздумал жить до ста — мол, слишком мало, поживу до полтораста… А Олег, глядя на них, прихлопывая в ладоши, смеясь и чувствуя, как напрягаются ноги — вскочить и сплясать тоже — какой-то частью мозга отстраненно подумал: одеть их в тишотки, джинсы, куртейки с какими-нибудь кислотного цвета надписями, обуть в кроссовки… напялить бейсболки козырьками назад, спереди выпустить по моде чубчики, за плечо — рюкзачки, и пожалуйста: два восьми-, а то и семиклассника, не отличишь от ровесников на Земле…

Нет, не так. Мало у кого из мальчишек этого возраста там, дома, такие глаза — в которых, даже светлым днем отражаются звезды. Мало у кого такая гордая даже в дни усталости и недосыпа осанка и такая прямая и четкая речь, звучащая, как распев былины. И даже похожие по смыслу на "Сектор Газа" слова песни звучат у них не как грязный поток брани…

Кто знает, сколько потеряла Земля, когда ушли последние такие люди, и заменил их «евростандарт» — все в меру. В меру честные, в меру смышленые, в меру верные, в меру любящие… в меру люди. И что останется от Мира, если победят данваны?!

Мальчишки перестали выплясывать, отдувались весело. Йерикка вздохнул:

— Теперь надо еще покричать хором… Ладно, где наша не пропадала!

— И где же? — повернулся к нему Олег.

— Что? — не понял Йерикка.

— Где не пропадала?

— Да ну тебя…

Олег дружески треснул Йерикку между лопаток — тот как раз вставал и сделал вид, что падает. Засмеялся, спросил:

— Пошли, что ли?

— Опять это страшное слово?! — простонал Олег. — Может, не пойдем?

Он спросил это, конечно, в шутку. Но Йерикка, неожиданно сделав стойку, медленно ответил:

— Может, и не пойдем… — и окликнул Гоймира: — Князь, что-то не то!

* * *

Ловушки никакой не было. Была обидная случайность, проистекавшая все из того же шума, поднятого развеселившимися мальчишками. Отряд горных стрелков, услышав вопли и рожки, свернул с пути и сейчас подваливал снизу под прикрытием установленных среди камней скорострелок. Уходить горцам можно было лишь дальше — вверх по открытому склону.

— До боя! — скомандовал Гоймир. И добавил: — Допелись, кр-ровь Перунова…

— А и не по первому разу, — успокаивающе буркнул Холод, взводя ТКБ — тот смачно лязгнул, — отобьемся, князь…

— Если они вельботы или даже фрегат не вызовут, — тихонько сказал Йерикка, стоя на колене за камнем.

— А могут? — спросил Богдан, вкладывая тромблон в ствол ГП25. Йерикка кивнул и сказал, как о чем-то приятном: