Дороги богов - Галина Львовна Романова

Но трэллю нельзя владеть таким оружием. Эрик Олавссон дал ему другой меч и взял в хирд, а тот самый забрал по праву старшего его первенец Торвальд Эрикссон… Впрочем, ему пришлось с ним расстаться через несколько лет — получилось, что однажды летом он остался дома, и его второй брат, Гюнтер Эрикссон, ушел в поход с прадедовским оружием. Но видно, правду говорят скальды — есть мечи, которые сами выбирают себе хозяев. Гюнтер Эрикссон не вернулся из похода… И если я не ошибся и это тот самый меч, то ты убил Гюнтера Эрикссона!

Молодой Эрик Торвальдссон, собрав силы, наконец сел прямо и потянулся дрожащей рукой к Мечу Локи. Тополь отпрянул.

— Гюнтер и Гуннар Эрикссоны погибли не от моей руки, — выдавил он. — Я лишь забрал у их убийц то, что по праву принадлежало мне.

— Значит, ты и есть, — викинг вскочил, — ты и есть… тот мальчишка-трэлль?

— Да. — Тополь бросил быстрый взгляд на свою стаю, отчаянно желая, чтобы они все исчезли или оглохли. — А вы — у меня в гостях…

Он отступил, не давая викингу сказать еще что-то и чувствуя на своей спине пристальные взгляды людей. Те уже все поняли — боги сказали последнее слово, и свеи должны быть пощажены.

Прогорев, потух погребальный костер, насыпали над пеплом домовины курган, заколов молодого жеребца и быка с коровою для жертвенного пира. Отгремела мечами и щитами тризна, опустели бочонки с пивом и медовухой, стихли песни и клики, и жизнь стаи понемногу начала возвращаться в прежнее русло.

Гостей-пленников поселили в полупустой пока клети отроков, что в дружинной избе. Слабого после ранения Эрика Торвальдссона устроили отдельно, и ходить за ним вызвался сам Асмунд-кормщик. Он же распорядился вытащить на берег «Дракон», осмотрел его бока и днище и решил, что будущей весной, буде наберется достаточно народа, можно выйти уже на двух кораблях, а не то продать его хоть и в Ладоге. Пока же, отдав последний долг павшим, в боевой поход на «Туре» ушла вторая половина стаи, под началом Медведя. Тополь сам бы с удовольствием отправился с ними, но не мог оставить Эрика. Тревога за парня не давала ему покоя — ни отпустить, ни уговорить его остаться вожак не мог.

С прибытком вернулась ватага Медведя. Драккар, правда, не добыла, зато везли золото, серебро, оружие и два бочонка иноземного вина, взятые на погромленном варяжском корабле. Грабитель даже не дошел до словенских берегов и не успел натворить бед. Трюмы, в которых на обратном пути сидели бы захваченные пленники, оказались пусты. Медведь побросал в них тела варягов и потопил драккар в открытом море. Все его ватажники вернулись живыми, хотя почти половина имела отметины мечей и стрел побежденных.

Медведь пришел перед самым Перуновым днем, и его воины гордились на празднике своими шрамами, похваляясь больше ими, нежели воинским умением. Тополь и ведун-арбуй закололи заранее отобранного быка, и на кургане, где спали павшие в боях, до рассвета не смолкали боевые крики, звон клинков и конский топот.

Нарушив все обычаи — лесовиков и словен, — Тополь ушел с тризны, не дожидаясь рассвета. За спиной на кургане горели костры, и в их свете мелькали черные тени пеших и всадников. Псы стаи сцепились — кто на мечах, кто на кулачках, а кто в седлах, и приученные кони хватали друг друга за гривы зубами. Не имевшие детей женщины, отроки и щенята тоже были там — кто выказывал свою удаль, кто во все глаза смотрел на бойцов, кто слушал сказания о старых временах. Женщина-лесовичка могла натянуть лук, от которого словенка надорвала бы чрево, билась в кулачном бою стенка на стенку, без седла скакала на коне и разве что в походы на равных с мужами не ходила. Стаи по полгода оставались без воинской защиты, женщинам волей-неволей приходилось уметь все, и ни один вожак Лесных Всадников не мог отказать девке, если та желала стать воином. Другое дело, что всякая хоробрствовала до поры — пока не поведет ее милый друг весной рука об руку вокруг зацветающего краснотала.

Крепость уже спала. В такой день дома оставались старые, малые и хворые, да дозорные ходили по заборолам, завистливо вздыхая. Не замеченный никем, Тополь пробрался в свою ложницу и сорвал с плеча плащ, с маху швырнул на лавку узорный пояс с мечом.

Все валилось у вожака из рук. Улетев дальше всех, канула в воды Невы стрела, будто кто толкнул под локоть, пролилась из братины пенная брага, не порадовала сердца слишком легкая победа в рукопашной — его противник споткнулся на ровном месте, а более никто не пожелал схватиться с вожаком на кулачках, — и даже безобидные шутки побратимов казались нынче особенно колкими. Он знал, что завтра на него будут коситься, но не мог оставаться дальше на кургане. Мысленно испросил прощения у павших и, стащив через голову расшитую праздничную рубаху, растянулся на ложе.

Поджидавшая своего часа усталость навалилась, словно подкравшийся ворог. Тополь уже смежил веки, когда снаружи послышалось и мигом прогнало сон легкое царапанье в дверь.

Вожак упруго вскочил:

— Кто там?

— То я, — долетел прерывистый женский шепот. — Роса… Пустишь ли?

Прежде чем Тополь успел молвить хоть слово, она толкнула дверь и тенью скользнула в темную ложницу, с головой закутанная в мужнин зимний плащ и потому казавшаяся чужой. Вожак поднялся ей навстречу, и женщина шагнула ему в объятия, припав к груди. Тополь заметил, что она вся дрожит.

— Случилось что? — шепнул он.

Спешный ночной бег к вожаку мог означать только одно: стряслась какая-то беда. И он почти поверил в это, когда в ответ на его слова Роса ткнулась носом ему в грудь и разрыдалась.

— Да ты чего? — ахнул он.

Сколько уже миновало времени с тех пор, как последний раз плакали у него на груди женщины! Даже Лана и та предпочитала лишь осторожно всхлипывать, застенчиво утирая слезы кончиком пальца. Роса рыдала мало не в голос, словно у нее только что умерли все дети разом. Усадив плачущую женщину, Тополь обнял ее за плечи, оглаживая по голове и выбившейся из-под плата косе.

— Успокойся, Роса, не надо, — повторял он. — Все минет, вот увидишь!.. Все перегорит!.. Ты потерпи немного! У тебя дети — дочка маленькая… Тебе ее поднять надо, сыновей вырастить… Я знаю — это трудно одному, я сам после Ланы…

— Тополь! — вскрикнула Роса, подняв зареванное лицо, и, вырвавшись, сама обвила его шею руками, поворачивая к себе. — Тополь, это я во всем виновата!.. Я какую ночь уснуть не могу! Давно б по словенскому обычаю за Соколом ушла, да дети держат, а если б знала, что такая мука будет жить, то и на детей не поглядела бы — умерла бы!.. Я ведь… смерти его желала! Понимаешь ты? Смерти!

— Да ты что? — Тополь попробовал снять с себя ее руки, но Роса вцепилась в него мертвой хваткой, и он оставил эту затею. — Не верю я тебе, Роса!.. Как можно мужу, отцу своих детей, своему защитнику смерти желать?

— А вот можно! — страстно закричала женщина, и Тополь чуть не бросился зажимать ей рот рукой, опасаясь, как бы кто не подслушал. — Можно!.. Если бы ты только знал, сколько слез я пролила за эти годы, сколько ночей не спала!.. А впрочем, что я! — Вдруг, сама отпустив его шею, Роса отвернулась, бессильно уронив руки. — Ты же ничего не видел, ничего не замечал… А что я первенца вопреки мужниной воле твоим именем назвала?.. А младший мой сын — он ведь родился, когда твой Ворон ушел! Я тогда решила — пусть будет в стае новый Ворон… А моя дочка… Ты знаешь хоть, как её зовут?