Голос ночной птицы - Роберт МакКаммон

— А вы спросили, что он имеет в виду?

— Нет, сэр, это было бы невежливо. Я ему сказала, что кто я такая, чтобы давать советы служителю Бога, но все зависит от того, что именно он знает.

— И что ответил преподобный?

— Он просто так сидел, глядел в огонь. Я снова пошла к выходу, в кухню, и тут услышала, как он сказал: «Не знает латыни». Больше ничего не говорил, да и это сказал так тихо, что я едва расслышала. Я его переспросила «Сэр?», потому что не поняла, что он хочет сказать. Он не ответил, просто сидел тут, смотрел в огонь и думал.

— Гм… — хмыкнул Мэтью. — Вы уверены, что он сказал именно эти слова, не какие-нибудь другие?

— Я услышала только «Не знает латыни». По крайней мере так мне показалось. Тут вошел мистер Бидвелл, и я пошла по своим делам.

— И вы говорите, что через три или четыре дня преподобный Гроув был убит?

— Да, сэр. Его нашла жена, он лежал на полу в церкви. — Она нахмурилась. — Как вы думаете, что он хотел сказать?

— Понятия не имею, — сознался Мэтью, — но вопрос, который он задал вам, означает, что желавший ему зла имел физическую, а не призрачную природу. Очень мне хотелось бы выяснить, что же ему такое могло быть известно. А можно спросить, почему вы раньше этого не говорили?

— Забыла, только сегодня вспомнила. Преподобный уж по своему положению знал многое и про многих, — сказала она. — Но я вам говорила, врагов у него не было.

— Очевидно, были, — поправил ее Мэтью. — Только это был кто-то, носивший личину друга.

— Да, сэр, я так полагаю.

— Спасибо, что рассказали. — Мэтью решил запомнить это на будущее и вернуться, когда настанет время. Сейчас ему предстояла встреча с магистратом. — Пойду-ка я.

И он с мрачным видом зашагал по лестнице вверх.

Он довольно долго беседовал с доктором Шилдсом о состоянии магистрата и был информирован, что, хотя болезнь серьезная, она вполне под контролем. Доктор сообщил, что понадобится еще кровопускание и будут моменты, когда магистрату будет становиться лучше, а потом хуже, до того, как наступит истинное улучшение. Но, сказал доктор Шилдс, путь выздоровления всегда нелегок, особенно для такой болезни, как эта прибрежная лихорадка. Магистрат — человек крепкий и в остальном в добром здоровье, так что нет причин, почему он не должен среагировать на кровопускание и не выйти из болезни за неделю или две.

Мэтью поднял руку и осторожно постучал в дверь магистрата.

— Кто там? — донесся голос: усталый и хриплый, но вполне работоспособный.

— Это я, сэр.

Наступило многозначительное молчание. Затем последовал ответ:

— Войди.

Мэтью вошел. Вудворд все еще лежал в постели, опираясь спиной на две подушки. Коробка с документами стояла рядом с ним, россыпь бумаг лежала на одеяле на коленях. На прикроватном столике горели три свечи. Магистрат не поднял глаз от чтения.

— Закрой дверь, будь добр, — сказал он, и Мэтью исполнил.

Вудворд какое-то время подержал своего клерка стоя. Горло его терзала боль, ноздри распухли, голова разламывалась, и его трясла адская смесь жара и холода, так что рассказ Исхода Иерусалима о поступке Мэтью никак не способствовал успокоению или улучшению настроения. Однако Вудворд держал себя в руках и продолжал читать, не желая демонстрировать ни крупицы гнева.

— Сэр? — начал Мэтью. — Я знаю, что к вам заходил…

— Я занят, — перебил Вудворд. — Дай мне дочитать страницу.

— Да, сэр.

Мэтью уставился в пол, сцепив руки за спиной. Наконец он услышал, как магистрат отложил документ и прокашлялся, что было болезненно трудно.

— Как обычно, — начал Вудворд, — ты прекрасно поработал. Документы безупречны.

— Спасибо.

— Я должен закончить чтение сегодня. Самое позднее — завтра утром. Как я буду рад уехать наконец отсюда! — Вудворд поднял руку и помассировал чувствительное горло. Зеркало для бритья показывало ему, каким он стал — с серым лицом, темными впадинами под глазами, испарина лихорадки на лбу и на щеках. Он также ощущал крайнюю усталость как из-за приступов болезни, так и из-за кровопусканий, и единственное, чего ему по-настоящему хотелось, — это лечь в кровать и заснуть. — Я уверен, что ты тоже будешь рад?

Ловушка. И такая очевидная, что даже вряд ли стоит от нее уклоняться.

— Я буду рад, когда свершится правосудие, сэр.

— Ну, правосудие уже почти свершилось. Я завтра же вынесу приговор.

— Простите, — сказал Мэтью, — но обычно вы не менее двух дней проводите за просмотром документов.

— Это правило вырезано на мраморе? Нет, мне вряд ли надо читать эти бумаги.

— И совершенно не важно, что у меня сильное — очень сильное — чувство, что Рэйчел Ховарт — не ведьма и не убийца?

— Свидетельства, Мэтью. — Вудворд похлопал по рассыпанным бумагам. — Свидетельства, вот они. Ты их слышал, ты их записывал. Вон на комоде — куклы. Скажи мне, какие доказательства опровергают свидетельские показания? — Мэтью молчал. — Таковых не имеется, — сказал Вудворд. — Твое мнение, и только твое мнение.

— Но вы согласны, что некоторые свидетельства сомнительны?

— Я счел свидетелей достойными доверия. Как ты объяснишь, что в их показаниях есть общие моменты?

— Не знаю.

Вудворд сглотнул слюну и вздрогнул от боли. Но он должен был говорить, пока в его голосе сохранялась хоть минимальная сила.

— Ты знаешь, как и я, что будет наилучшим для этого города. Меня это не радует. Но это необходимо сделать.

— Вы мне не позволите задать еще несколько вопросов, сэр? Я думаю, что Вайолет Адамс могла бы…

— Нет, — прозвучало твердое решение. — Оставь в покое этого ребенка. И я хочу, чтобы с этой минуты ты больше не подходил к тюрьме.

Мэтью набрал в грудь воздуху.

— Я считаю, что имею право ходить, куда мне хочется, сэр. — Он увидел, как в глазах Вудворда, несмотря на тяжелую болезнь, вспыхнул огонь. — Если вы основываете ваши ограничения на рассказе Исхода Иерусалима, я должен вас уведомить, что у проповедника есть грязные планы относительно мадам Ховарт. Он хочет, чтобы она созналась и предалась на ваше милосердие, а тогда он выступит и поручится за ее вновь обретенную христианскую душу. Его цель — сделать из нее свою странствующую шлюху.

Вудворд заговорил, но голос его пресекся, и ему пришлось сделать еще одну попытку.

— Мне плевать на Исхода Иерусалима! Конечно, он негодяй, я это знал с первой минуты, как его увидел. Меня беспокоит твоя душа.

— Моя душа отлично защищена, — ответил Мэтью.

— Нет, правда? — Вудворд поднял глаза к потолку, собираясь с мыслями. — Мэтью, — сказал он, — я за тебя боюсь. Эта женщина… она может тебе повредить, если захочет.