Тришестое. Василиса Царевна - Леонид Резников

– Так он их позвать-то и не успел, – откликнулся Иван Царевич.

– Ну, Филька!.. – выдохнул в чувствах царь Антип.

– Так я их сейчас кликну. – Иван Царевич с готовностью шагнул к дверям.

– Куды? – пристукнул посохом царь-батюшка. – Стой здесь! Сами заявятся. Жрать как приспичит… О, чую! Один ужо здесь.

И вправду, в неплотно притворенную дверь сквознячком потянуло перегарный дух, а за ним и сам Козьма объявился: морда отекшая, глаза красные, что у твоего кролика, нос сигнальным огнем светится – полыхает. А вонища от него стелется по зале – не приведи господи! Бояре враз носы в воротники поутыкали. Более выдержанный царь-батюшка лишь поморщился.

– А, Козьма! По здорову ли?

– Здоров, отец, – проскрипел Козьма, недовольно обводя оловянными глазами пустое помещение. Ни стола тебе, ни снеди – опоздал, что ль?

– Часы повернул?

– Ага, как есть повернул.

– И сколько ж натикало?

– Да, почитай, восемь вечера, да еще четверть сверху.

– Вечера, говоришь? – прищурил левый глаз царь-батюшка.

– Ага, как есть.

– Так чего ж ты жрать-то заявился, коли ужин тю-тю ужо?

– Так я энто… водицы испить, – выкрутился Козьма. – Вот напьюсь и пойду бдеть.

– Потом бдеть будешь! А покедова стой, где стоишь. Ты ужо так набдел – в помещении дыхнуть нечем.

– Как скажете, – безразлично отозвался Козьма.

– А вот и Данила пожаловал, – обрадовался царь-батюшка, видя, как в двери втискивается средний сын. – С чем пожаловал, сынок?

– Куренка вот подстрелил, – гордо вытянул руку Данила-охотник. В руке его покачивалась курица-пеструха с обвисшими скрюченными когтистыми лапками и вываленным из разинутого клюва языком.

– Угу, – понимающе кивнул царь Антип. – Во дворе, что ль?

– Скажете тоже, отец, – разобиделся Данила. – То в лесу случилось.

– Да неужто кур в лесу разводить зачали?

– Ничего вы, отец, в дичи не смыслите.

– Да уж куда мне! Так ты бы еще яичек с десяток или поболе настрелял, больно яичницы хочется. А сало – слышь, Данила? – сало там, в лесу нигде крыльями не взмахивало, ась?

– Не взмахивало, – буркнул в ответ Данила, пряча куренка за спину.

– Жаль, – показно расстроился царь-батюшка, – а то бы яичница с салом была. Ну да ладно. Куренка на кухню снеси, да поскорее возвертайся. Дело у меня до вас, сыны мои.

– Ага. – Данила вывалился из залы и утопал, скрипя половицами и сотрясая здание грузными шагами.

Остальные молча оглядывали пустое помещение, всякими знаками намекая царю-батюшке, что пора уж и за трапезу приниматься.

Они и губами шлепали, и облизывались, и зубами цыкали, и животы чесали, а все впустую. Царь Антип словно не замечал знаков тех. Сидит себе на троне, мурлычет под нос себе да притопывает. Ждет, значит, когда Данила вернется.

Данила обернулся быстро, на ходу хрустя с голодухи сухарями, но, заметив хмурые лица, ссыпал сухари в карман, наспех проглотил те, что во рту перекатывал и преданными глазами уставился на царя-батюшку.

– Значится, так, – нарушил молчание царь Антип. – Бояре мне тут мыслю дельную подали: обженить вас надобно.

– Че-его-о? – протянул Козьма недовольно, сдвигая сальную шапку набекрень.

Остальные сыновья лишь рты поразинули, так их кдивило известие это нежданное-негаданное.

– Да на кой они, бабы-то энти?! – замотал головой Козьма.

– Цыц, вобла пивная! – саданул царь Антип посохом в пол. – Не твово ума дело, на что. А как сказал, так и будет.

– Дело ваше, отец, а токма я несогласный.

– В поле пойдешь – сеять, пахать, коров за титьки дергать! – грозно свел брови царь Антип.

– А чего сразу в поле-то? – разом скис Козьма. – Чуть что – сразу в поле.

– Так чего выбираешь?

– Ладно уж, давайте бабу, коли так. – Козьма содрал с головы шапку и хлопнул ей об пол.

– Я те кто, Козьма? – пуще прежнего разозлился царь-батюшка, – торгаш какой непотребный али сваха, баб тебе доставлять? Сам найдешь.

– Так у меня работы – во! – Козьма сжал пальцами горло.

– Обождет твое «во».

– Не обождет, – буркнул Козьма.

– Обождет!

– Нет!

– В поле!!!

– Так бы сразу и сказали, а чего ругаться-то? Чуть что – сразу ругаться.

– И шапку подбери. Не на базаре, чай, шапками кидаться.

– Шапку, шапку, – проскрипел Козьма, но шапку подобрал и зажал в руках. – Где их искать-то, баб энтих?

– А и вправду, – призадумался царь Антип. – А, бояре? Где у нас бабы-то водятся?

– Бабы – они везде водятся, – степенно покачал головой боярин Семен Потапыч.

– Вот помню случай был… – отозвался с полу боярин Филимон, который уже пришел в себя, только лежал тихонько да к разговору прислушивался – не об нем ли толкуют.

– Цыц, стукнутый! Лежи себе, сохни.

Филимон заткнулся, прикрыв глаза, будто уснул опять.

– Так где, говоришь, Потапыч? – вновь обернулся царь Антип к боярину Семену.

– Везде, батюшка наш, куды ни плюнь.

– Точнее.

– А точнее, так у меня три дочки на выданье.

– Во-он ты куды плюнул! – царь Антип поправил корону концом посоха. – Породниться, значится, хочешь.

– А чем мои других хуже? – выкрутился боярин Семен.

– А мои? – встрепенулся лежащий на полу боярин Филимон. – Мои тоже ничего!

– А их тоже, того, веслом? – уставился на него царь Антип.

– Зачем веслом? – похлопал глазами Филимон, воздевая себя на непослушные ноги и ища глазами свой посох.

– Мало ли, может у вас энто наследственное, хе-хе.

– Ха, ха-ха! – загоготали бояре.

– Скалкой было, для порядку.

– По башке?

– Зачем по башке?

– Да так. Веселый ты человек, Филька.

– Ага, ну да, – поспешно согласился боярин, выжимая руками полы кафтана.

– Еще у кого дочки? – царь Антип обвел взглядом бояр.

– Да, почитай, у кажного по две, по три, – ответил за всех боярин Семен Потапыч.

– Расстарались вы, бороды многогрешные, – прицокнул языком царь-батюшка. – Так что ж делать-то будем, ась?

– Да бери, надежа-царь, моих, и всего делов! – стукнул посохом боярин Семен, гордо выпрямляя спину. Луч солнца коснулся его кафтана, и тот заблестел, засиял шитьем золотым.

– А чего это твоих? – вскочил со скамьи боярин Трофим. – Мои-то, чай, не хуже будут.

– Молчал бы уж, – бросил боярин Семен. – Сравнил тоже!

– Ты на что енто тут намекашь, ась? – Борода у боярина Трофима встала дыбом, глаза выкатились, наливаясь гневом. – На что намекаешь, я тя спрашиваю?

– Знамо на что! У дочек-то поспрошай. Особливо у старшей.

– Ах ты…

– Ну, ты, не балуй! – погрозил посохом боярин Семен.

– А мои?! – поспешно вскочил вслед за Трофимом боярин Василий. – Мои тоже, чай, не пальцем деланые!

– А ты, Васька, не встревай! – прорычал в бороду боярин Семен.

– Да-да, ты лучше помолчи! – поддакнул Трофим.

– Чего это я молчать должон?

– А того!

– Чего – того?

– Того самого!

– А в глаз?

– А в