Божьи воины - Анджей Сапковский

— Идет шумок, — не дал сбить себя Шарлей, — что тебе в этойвойне предназначена весьма важная роль. Что, как говорят поэты, ты долженбудешь оказаться в самой гуще событий... Из чего следует, что в гуще событийокажемся мы все.

Они сидели на террасе постоялого двора «Под колокольчиком»,радуясь солнцу, приятно пригревающему, несмотря на легкий морозец. Снегискрился на подлесном склоне. Со свисающих с крыши сосулек лениво покапывалавода. Самсон, казалось, дремал. А может, и верно, дремал? Прошлую ночь онипроговорили допоздна, и, пожалуй, совершенно напрасно он вытащил пробку изпоследней бутыли.

— В гуще военных действий, — тянул Шарлей, — к тому жедолженствуя сыграть важную роль, невероятно легко получить по шее. Или по инойчасти тела. Невероятно легко, когда идет война, потерять какую-то часть тела.Случается, что этой частью оказывается голова. И тогда становится действительноскверно.

— Я знаю, куда ты клонишь. Прекрати.

— Выходит, ты читаешь мои мысли, так что добавлять ничего ненадо. Ибо выводы, насколько я понимаю, ты уже вычитал.

— Вычитал. И заявляю: я борюсь за дело, за дело иду на войнуи за дело сыграю ту роль, которая мне писана. Дело Чаши должно победить, на этонаправлены все наши усилия. Благодаря нашим усилиям и самоотверженностиутраквизм и истинная вера восторжествуют, несправедливости придет конец, миризменится к лучшему. За это я отдам кровь. И если потребуется — жизнь.

Шарлей вздохнул.

— Ведь мы не прячемся, — спокойно напомнил он. — Боремся. Тыделаешь карьеру в медицине и разведке. Я в Таборе продвигаюсь вверх по ступенивойсковой иерархии и понемногу набираю добро. Малость уже насобирал. СлужаЧаше, мы уже несколько раз ускользали из-под старухиной косы. И все ничего,только искушаем судьбу, лезем вслепую из аферы в аферу, и каждая следующая хужепредыдущей. Самое время серьезно поговорить с Флютеком и Прокопом. Пусть теперьмолодые подставляют шеи в поле и на первой линии, мы уже заслужили отдых,сделали достаточно, чтобы остальную часть войны лениво пролежать sub tegminefagi[202]. Возможно, за наши заслуги мы уже можем получитьтеплые штабные столики. Штабные столики, Рейнмар, кроме того, что они удобны иприбыльны, обладают еще одним неоценимым качеством. Когда все начнетраскачиваться, сыпаться и разваливаться, от таких столиков легко оттолкнуться,чтобы сбежать. И тогда можно с собой прихватить немало...

— Это что же может начать качаться и разваливаться? —насупился Рейневан. — Перед нами победа! Чаша восторжествует, настанет истинныйRegnum Dei[203]! За это мы боремся.

— Аллилуя, — подытожили Шарлей. — Трудно с тобойразговаривать, парень. Поэтому, отказавшись от аргументации, закончу кратким иделовым предложением. Слушаешь?

— Слушаю.

Самсон открыл глаза и приподнял голову, давая понять, что ион слушает тоже.

— Бежим отсюда, — спокойно сказал Шарлей. — ВКонстантинополь.

— Куда?

— В Константинополь, — совершенно серьезно повторил домерит.— Это такой большой город у Босфора. Жемчужина и столица Византийскогоцарства...

— Я знаю, что такое Константинополь и где он находится, —терпеливо прервал Рейневан. — Я спрашиваю, зачем нам туда ехать?

— Чтобы там поселиться.

— И зачем бы нам там поселяться?

— Рейнмар, Рейнмар, — с состраданием взглянул на негоШарлей. — Констан-ти-нополь! Не понимаешь? Великий мир, великая культура.Шикарная жизнь, изумительное место обитания. Ты — лекарь. Мы купили бы тебе iatreionвблизи ипподрома, вскоре бы ты прослыл специалистом по женским болезням.Самсона мы просунули бы в гвардию базилевса. Я, учитывая восприимчивую и непереносящую усилий натуру, не занимался бы вообще ничем... кроме медитации,карточной игры и случайного мелкого шулерства. После полудня мы ходили бы в АйяСофия помолиться о больших барышах, прогуливались бы по Мессе, ублажали быглаза видом парусов на Мраморном море. В одной из таверн над Золотым Рогомоткушивали бы плов из ягнятины и жареных осьминогов, обильно запивая вином спряностями. Живи — не хочу. Только Константинополь, парни, нет, толькоКонстантинополь, только Византия. Оставим, говорю вам, за спиной Европу, этутемень и дичь, отряхнем омерзительную пыль с сандалий наших. Поедем туда, гдетепло, сытно и благостно, где культура и цивилизация. В Византию! ВКонстантинополь, город городов!

— Ехать на чужбину? — Рейневан знал, что демерит шутит, ноподдержал его игру. — Покинуть землю отцов и дедов? Шарлей! А где патриотизм?

— Я, — Шарлей непристойным жестом указал где, — я человексветский. Patria mea totus hic mundus est.[204]

— Иными словами, — не сдавался Рейневан, — ubipatria,ubibene[205]. Философия, достойная бродяги либо цыгана. У тебяесть отчизна, у тебя, как ни говори, был отец. Ты ничего не вынес из отчегодома? Никаких наук?

— Ну как же, вынес. — Шарлей показно возмутился. — Многознаний, жизненных и других. Множество мудрых максим, воспоминание о которыхпозволяет мне сегодня жить прилично. У меня, — он театральным жестом отерслезы, — у меня в ушах до сих пор звучит доброжелательный голос моего отца. Яникогда не забуду его драгоценных указаний, которые запомнил и которыминеизменно руководствуюсь в жизни. Например, после святой Схоластики наденьтолстые штаны. Или: из пустого и Соломон не нальет. Или: кто с утра хватанет,тому на весь денек хватит. Или...

Самсон фыркнул. Рейневан вздохнул. С сосулек капало.

Рождество Христово, Nativitas domini, отмечали «Подколокольчиком» действительно шумно, хоть только в своей компании. Посленедолгого потепления снова начались метели, заваленные снегом дороги сноваотрезали постоялый двор от мира, впрочем, в такую пору вообще мало ктопутешествовал. Кроме Рейневана, Шарлея и Самсона, кроме Фогельзанга, УрбанаГорна и Тибальда Раабе, праздник отмечал хозяин «Колокольчика» Марчин Праль,который по этому случаю без сожаления урезал запасы своего погребка нанесколько бочонков рейнских, мальтийских и семиградских вин. Жена хозяина,Берта, позаботилась о богатом и вкусном меню. Единственным гостем «извне»оказался мамун Йон Малевольт, который, ко всеобщему удивлению, прибыл не один,а в обществе двух лесных ведьм. Неожиданность была колоссальная, но отнюдь немалоприятная. Ведьмы оказались симпатичными женщинами эффектной внешности иповедения, и после того как был сломан первый лед, они были приняты всеми,включая напуганную вначале Берту Праль.