Руны судьбы - Дмитрий Скирюк

Истерика, но я владею собой,

Просто устала, просто устала,

Но я владею собой.

Какое дикое слово, слово — истерика!

Она сидела неподвижно, запертая в комнате, водила пальцем по стеклу, глядела в зарешеченное узкое окно на проносящиеся в небе облака, на жёлтые гирлянды фонарей, которые поселяне зажгли, бахвалясь перед гостями столичной придумкой. Но солдат не интересовали фонари. Солдат интересовала выпивка: и немец, и четверо испанцев вот уже два вечера пьянствовали, заливая боль от потери друга.

— Ты ничего не понимаешь! — кричал внизу набравшийся Родригес, обращаясь, вероятно, к лысому кабатчику. — Ничего не понимаешь! Ты знаешь, какой он был парень? Лихой парень! Да! Он был bravo, наш Анхель, me pelo alba, если вру. Он мог нож метнуть на сорок пять шагов, о-го-го! И никогда не промахивался. Вот ты, фламандская задница, ты можешь бросить что-нибудь не на сорок пять шагов, а хотя бы на сорок? Можешь? А?

— Мне, право, трудно, сравнивать, — вежливо картавил тот в ответ, — но вероятно, я и вправду бы не смог. Зато вы обратили внимание, господин солдат, какие у нас фонари на улицах? Это всё проделано моими трудами, моими усилиями.

— Что? Фонари? Какие фонари? При чём тут фонари?.. О-ох, Анхель, Анхель... Даже поругаться теперь как следует не с кем... Эй, как там тебя? Тащи ещё вина!

А Ялка плакала. Совсем не оттого, что умер кто-то, могущий метнуть нож на сорок пять шагов. Жуга, наверное, мог бы бросить и дальше. Ей это было неважно,

И ругаться ей не хотелось.

Она ничего не помнила из того, что произошло после пожара на поляне и до того момента, когда они пришли в корчму с серпом и молотом на вывеске. Только то, что было до, и то, что стало после. Её развязали, дали обсушиться и поесть. Но к еде она почти не притронулась. Вернее, она попробовала что-то съесть, но её тут же вырвало. Она лишь выпила воды, и теперь сидела и вспоминала.

Что со мной? Может, это волненье?

Не чувствую ритма в висках,

Словно это сердце отказало мне во всём.

Где-то между камней

Город держит в тисках,

А усталый ветер воет только о своем...

В тот вечер, когда Ялка потеряла всё, включая самоё себя, Жуга был задумчив и угрюм. В последнее время, как успела заметить девушка, он часто впадал в такое состояние, подолгу сидел за столом, обдумывая что-то, рылся в ворохе бумаг, исписывал страна цы в толстой тетради, разбрасывал костяшки рун. Молчал. Как будто знал, что с ним произойдёт. Она привыкла, что в такие дни его не надо беспокоить, поэтому занялась хозяйством: прибралась в доме, сгоняла Фрица за водой, сварила целый горшок гречневой каши с мясом и уселась вязать. Вязание, однако, не заладилось. В этот раз даже ей казалось, что какое-то нехорошее ожидание разливается в воздухе. И хотя в доме было жарко натоплено, Ялка всё время ёжилась от неприятного холодка. Есть травник не стал, только выпил пару кружек травяного отвара на меду.

А когда начало темнеть, в дверь застучали.

— Том, прекрати! — раздражённо отозвался Жуга.

— Лис, это не Том, это я! Я! Карел! — загомонили под дверью. — Открой скорей!

При первых же словах травник изменился в лице, в два прыжка одолел расстояние от стола до камина, сорвал с крюков свой меч, в таких же два прыжка добрался до двери, отбросил щеколду, втащил маленького человечка в дом и захлопнул дверь.

Ялка ахнула.

Карел был не похож на себя. Грязный до ужаса, мокрый, в изодранном пледе, весь в еловых и сосновых иголках, он никак не мог отдышаться. Одного рукава у куртки не хватало, обнажённое плечо перетягивала бурая грязная тряпка.

— Что стряслось? — травник тоже опешил. — Ты ранен? Подожди, сейчас перевяжу...

— Не надо! — отмахнулся тот. — Они идут, Лис, они скоро будут здесь! Вам надо бежать...

— Куда бежать? Кто будет здесь?

— Люди. Шестеро солдат... и с ними двое чернорясых... Мы не смогли их задержать, только наслали туман. Но они не будут долго плутать. Там что-то-Что-то там не так... На них не действует обычный страх и отворот. Мы здесь бессильны.

Травник на мгновение задумался.

— Они далеко?

— Нет. Они близко... Очень близко... И приближаются. Я совсем ненамного обогнал их, Лис. Вам надо... уходить надо...

— Хорошо, — Жуга задвигался, собирая одежду и вещи. — Я понял. уходи. Ах, яд и пламя, яд и пламя, они таки нашли меня опять... Ялка! Фриц! Одевайтесь. Я попробую что-нибудь сделать, чем-то их отвлечь, а вы при первой же возможности сразу бегите и прячьтесь в лесу, в темноте они вас не найдут. Я задержу их... если смогу. Ничего не берите с собой. Хотя нет, Фриц, возьми вон ту шкатулку на камине, там деньги; если разойдёмся, на первое время вам хватит.

— Жуга... — начала было Ялка.

— Потом! Всё потом, если будет возможность! — он зашарил по полкам, без разбора сбрасывая на пол банки и бутылки с разноцветными настойками, фарфоровые ступки, резальные инструменты чёрной бронзы из копилки костоправа и различные метёлки-веники засушенных за лето трав. — Яд и пламя, где он...

— Что ты ищешь? — встрепенулся Карел.

— Арбалет.

— А его это... Зухель забрал. Я сейчас сбегаю.

— Поздно, — сказал Жуга, — отступая от окна. — Поздно. Они уже здесь.

...Серый дождь сползал по пузырю окна. Ялка знала, что её ждёт, она сама выбрала свою судьбу, когда явилась к травнику, и сейчас, когда свершилась неизбежность, безропотно приняла её. Молчала. Только шевелила губами, свивая беззвучные строки, как будто молясь неизвестно кому:

Здесь моё тело потешат костру,

Я слышу бешеный, бешеный,

бешеный, бешеный смех,

И любое дело сразу валится из рук.

Где моя сила? Моя любовь? Моя свобода?

Какой, какой за мной грех?!

Здесь моя надежда, — лишь надеяться, — а вдруг?

Меня! Меня бьет истерика!

Какая страшная мука, страшная боль. Меня бьёт истерика...

Кукушка... Почему — «Кукушка»? Когда умерло имя? Травник понял это сразу, как только её увидел. А она — только сейчас. И всё время злилась, если её называли по-другому. Та новорожденная девочка в деревне, чьё название она уже успела позабыть, и где она впервые разминулась с Лисом, не она ли приняла его на себя, её прежнее имя, оставив девушке лишь прозвище? Говорят, что иудеи никогда не называют родившегося сына отцовским именем, а только если отец уже мёртв... А ведь и вправду — имя было последним, за что она цеплялась из своей прежней жизни, до крови, до содранной кожи и сломанных ногтей...

Всё умерло. Всё.

Память словно бы высвечивала маленькие яркие картинки. Вот двое солдат врываются к ним в дом, высаживая дверь. Карел охает и прыгает в каминную трубу. Дым — в дом. Жесты травника — он что-то говорит и двигает руками, будто ловит мух. Солдаты переглядываются, ставят в угол алебарды. Потом — у Ялки перехватывает дух: — солдаты... здороваются, кланяются, словно бы зашли к ним в гости, и садятся за стол. Три крысы тотчас молниями вынырнули из своей норы и взобрались на стол, уселись перед ними, вперились глаза в глаза. Сидят. Солдаты что-то говорят, хихикают, смеются, говорят о чём-то по-испански, хлебают из чашек... Ялка с Фрицем переглядываются. «Есть ещё один, — тихо говорит им травник, тяжело дыша и вытирая пот со лба. — За дверью, сзади... Ждёт. Там нам нельзя пройти... Я наложу личины... Отражу... Ничего не бойтесь... Вы прорвётесь... Надо... уходить...»