Башни заката - Лиланд Экстон Модезитт

Женщина с серебряными волосами переводит взгляд с певца на командира стражей, отвернувшись от худощавой Кринэллин, наставницы бойцов.

— Мне это не нравится, милостивая госпожа, — говорит Эмрис. — Тиран не восстанавливала Нонотрер… до того. А теперь угроза для нее еще меньше, чем раньше.

— Следует ли из этого, что мы должны напасть первыми? — спрашивает Ллиз, отпивая из черного кубка. — Но после потери двух отрядов в Сутии и еще одного, почти полностью уничтоженного аналерианскими разбойниками, мы почти обескровлены.

— Я не предлагала напасть. Но происходящее меня беспокоит.

— Меня тоже. Например, эта история со следами. Где-то на верхней дороге скрываются невидимые воины, и их не меньше взвода.

— Белые дьяволы, — вступает в разговор Кринэллин. — Это тревожит нас всех.

— Дело рук чародеев, — заявляет Эмрис. — Отряд наверняка заслан ими, но опасаться нечего. Они не смогут прятаться всю зиму, особенно если ляжет глубокий снег. Тут мы их и переловим.

— У нас не так много возможностей ловить кого бы то ни было, — замечает Ллиз. — Особенно учитывая наши обязательства перед Сарроннином. И потери, понесенные в Сутии. Я не собираюсь возобновлять…

— Ты доверяешь тирану?

— Доверять женщине, бросившей родную сестру на растерзание Белым дьяволам, не слишком мудро. Если бы не наша нужда в деньгах…

— Нужда в деньгах не помешала тебе послать припасы консорту, — напоминает Эмрис.

Глаза Ллиз вспыхивают, но голос остается невозмутимым.

— Не помешала, потому что это были излишки, которые мы не могли ни продать, ни использовать сами, — она умолкает и через некоторое время говорит: — На сегодня все. Продолжим разговор утром.

Эмрис переводит взгляд на певца.

— Песню о мужчине… о мужчине… — требуют стражи, сидящие за средними столами.

Обернувшись на миг к главному столу, менестрель кладет гитару на табурет, достает из своего дорожного мешка длинный веер, в сложенном виде походящий на меч, и, поклонившись, начинает:

Не спрашивай меня, каков мужчина!

На лесть он падок и душой изменчив…

Но что с него возьмешь, ведь он мужчина…

Распевая песню, менестрель, облаченный в обтягивающие желтовато-коричневые штаны и зеленую шелковую рубаху, пританцовывая, подходит к главному столу и, взмахнув веером, как клинком, раскрывает его.

…Но что с него возьмешь, ведь он мужчина!

Стражи хлопают в ладоши, и менестрель раскланивается, прежде чем отложить свой веер и взять гитару. Среди хлопков слышится одинокий свист. Певец садится на табурет, подкручивая колки, перебирает струны и наконец тихонько прокашливается.

…Летом, когда зеленеет листва и греет теплом заря,

Моя любовь уносит тебя за неведомые моря…

Хлопки следуют довольно жидкие, и менестрель криво улыбается, прежде чем перенастроить гитару и исполнить марш:

…На горной вершине свой светоч есть,

Там ярче солнца сияет честь…

Исполнив еще пару воинственных песен, он встает с табурета и кланяется, а когда хлопки — на сей раз дружные — стихают, роется в своем мешке и, достав немалый сверток, направляется к высокому столу и новому маршалу.

— Рада видеть тебя снова, Рокелль из Хидлена, — говорит Ллиз, вставая, чтобы приветствовать менестреля.

— Ты оказываешь мне честь, милостивая госпожа… — Рокелль все так же строен, и голос его звучит молодо, но каштановые волосы поредели, и на висках прибавилось седины. — Высокую честь, приглашая простого странствующего певца!

— Певцов и музыкантов у нас всегда ждет самый радушный прием, — произносит Ллиз, делая шаг ему навстречу.

— Тогда позволь преподнести тебе на память небольшой подарок, — продолжает менестрель лукаво-безразличным тоном, поднимая обеими руками сверток.

— А я нахожу его довольно большим, — Ллиз поднимает брови.

— Надеюсь, что ты найдешь его также и интересным.

С этими словами Рокелль кладет сверток на стол и снимает ткань.

Эмрис подается вперед. На столе стоит модель самого Западного Оплота: массивные стены выполнены в металле, в центральном внутреннем дворе установлена большая свеча.

— Если позволите… — менестрель зажигает от стоящей на столе лампы щепочку и подносит огонек к свече. Стены и башни начинают поблескивать, словно в лучах солнца, и даже кладка кажется рельефной, хотя подогнанные одна к другой плиты лишь изображены с помощью чеканки.