Обнаженная натура - Лорел Гамильтон

— А гиены?

— Не знаю, я заставила на себя работать только волков.

— У нас есть Грэхем.

— Любые волки были бы сейчас полезны.

— Свяжусь с Грэхемом, посмотрю, что можно будет найти.

И он повесил трубку. Мне оставалось только повернуться к собравшимся в комнате и сказать:

— Вот, знаете, понятия не имею, как это все объяснить, так что и пытаться не буду.

— На тебе есть предмет, который должен защищать тебя от Тьмы, — сказала Феба.

Я чуть не коснулась медальона, висящего на одной цепочке с крестом, но остановилась.

Феба улыбнулась.

— Да, — сказала я, — но это не важно, потому что он перестал действовать.

— Ты разрешишь мне на него посмотреть? Я думаю, достаточно будет только чистки и подзарядки. — Очевидно, лицо у меня было достаточно выразительным, потому что она добавила: — Та, кто научила тебя так держать щиты, что ты можешь закрыться от Майкла, не могла тебя и этому не научить.

— Она пыталась, но я как-то не очень полагаюсь на украшения.

— И все же ты веришь в этот кусочек металла на шее, — улыбнулась она снова.

Я не совсем поняла, имеет она в виду крест или медальон, но в любом случае в ее словах был смысл.

— Ты права, моя наставница мне говорила о камнях и прочей бижутерии. Просто я в нее не верю.

— Есть вещи, которые действуют независимо от веры или неверия, маршал.

— Вот на мне кое-что есть, — сказал Бернардо, — и оно просто действует, Анита.

— Камни? — спросила я.

Он кивнул.

— Они помогают тебе видеть то, за чем ты охотишься, — сказала ему Феба. — Но когда ты снял крест, они улучшали твое зрение в духовном мире, но не защищали тебя от него.

Он пожал плечами:

— Я получил ровно то, чего просил. Может быть, я просто не знал сам, что мне нужно.

Я посмотрела на него. Он уже надел крест обратно, но глаза у него еще напряженно щурились. Видение Марми Нуар сильно его напугало.

— Я бы не предположила, что ты из любителей амулетов, — сказала я.

— Ты же сама говорила, Анита: у нас нет твоих талантов работы с мертвыми. Привлекаем себе на помощь подручные средства.

Я посмотрела на Эдуарда:

— И ты ими тоже пользуешься?

Он покачал головой.

— А ты? — обратилась я к Олафу.

— Не камнями и не магией.

— А чем?

— Крест, благословенный весьма святым мужем. Он горит его верой, не моей.

— А для тебя лично кресты не действуют? — спросила я и тут же пожалела.

— Тот же муж мне сказал, что я проклят, и никакое количество «Аве, Мария» и прочих молитв меня не спасет.

— Спасен может быть каждый, — возразила я.

— Чтобы получить прощение, нужно раскаяться в грехах.

Он смотрел на меня пещерами глаз в упор.

— А ты нераскаявшийся.

Он кивнул.

Я подумала об этом — о том, что его крест горит верой святого мужа, который предсказал Олафу низвержение в ад, если он не раскается. Он не раскаялся, но крест, полученный от святого, носит, и крест этот действует. От такой логики, то есть ее отсутствия, у меня голова заболела. Но в конечном счете вера не имеет отношения к логике. Иногда она требует нелогичности.

— Ты его убил? — спросил Бернардо.

Олаф посмотрел на него:

— Зачем мне было его убивать?

— А почему было не убить?

Олаф задумался на секунду и ответил:

— Мне этого не хотелось, и никто мне за это не заплатил бы.

Вот в этом весь Олаф. Он не потому не убил священника, что это нехорошо, а потому что ему это не доставило бы ни удовольствия, ни денег. Далее Эдуард в самых своих резких проявлениях такой логике не следовал бы.

— Мы очень свободно при вас разговариваем, — сказал Эдуард. — Почему бы это?

— Наверное, потому что чувствуете себя свободными.

Он мотнул головой:

— Нет. Вы на эту комнату или на весь дом наложили какое-то постоянное заклятие.

— Единственное у меня тут заклинание — чтобы каждый мог говорить свободно, если хочет. Очевидно, у ваших друзей такое желание есть, а у вас нет.

— Я не верю, что исповедь приносит душе пользу.

— Я тоже, — ответила она, — но она освобождает запертые части души, или же помогает успокоить разум.

Он покачал головой, потом обернулся ко мне:

— Если надо, чтобы она что-то сделала с медальоном, то давай. Нам пора.

Я вытащила вторую цепочку из-под жилета и всей одежды. Когда-то я пыталась носить медальон и крест на одной цепочке, но слишком много раз мне нужно было показывать крест, и меня утомили вопросы, что означает второй символ. На металле был изображен многоголовый кот, и если посмотреть на медальон под нужным углом, видны были полосы и символы, начерченные по краю. Я пыталась его выдать за ладанку, но он недостаточно невинно для этого выглядел.

Я протянула его Фебе. Она его осторожно взяла за цепочку двумя пальцами.

— Очень старая вещь.

Я кивнула:

— Металл такой мягкий, что гнется под давлением, а иногда — просто от тепла тела.

Она направилась к двери, через которую выходила ее дочь с чаем. Я ожидала, что мы сейчас попадем в алтарную, но мы оказались в небольшой светлой кухне. Дочери Кейт нигде не было видно.

Феба ответила на незаданный вопрос:

— У Кейт сегодня свидание, я ей разрешила уйти после того, как она подаст чай.

— Так что она пропустила метафизическое представление.

— Да, хотя многие одаренные в нашей округе могли бы что-то почувствовать. Невозможно призвать такое зло и такое добро, не всполошив тех, кто такое ощущает.

— Я обычно не воспринимаю постороннего, — возразила я.

— Но тебя этому и не учили, — ответила она. — Сегодняшнее представление привлекло либо необученных, не умеющих от него отгородиться, либо обученных, открытых для тревоги.

Я покачала головой:

— Мы сюда пришли ради лекции или ради очистки амулета?

— Какое нетерпение.

— Знаю, но у меня работа есть, которую надо делать.

— Тогда, — улыбнулась она, отворачиваясь к раковине, — не буду больше тратить твое время.

Она включила воду, выждала несколько секунд, поднял лицо к потолку и глядя закрытыми глазами на что-то, чего я но видела и не ощущала.