Слёзы Шороша - Братья Бри

– Добрый день, – сказал он слабым голосом.

– Выходит, не совсем добрый, коли на ногах не стоишь, – сказала женщина с большими зелёными глазами («да, бабушка моей колдуньи») и иссиня-чёрными волосами. – Глотни настойки грапиана – вот, Лэоэли принесла.

Дэниел приподнялся и отпил из чашки прохладного горьковатого напитка и сразу почувствовал, как по жилам его побежала огненная сила. Через несколько мгновений ладони его и стопы будто запылали.

– Круто! – сказал Дэниел и поднялся на ноги. – Я Дэн.

– А меня зовут Раблбари. Я бабушка Лэоэли.

– Красивое имя, и красивое лицо. Нет, похоже, наоборот: красивое лицо и красивое имя, – соскочило с языка Дэниела то, что только что попросилось на язык, и мысль не успела вклиниться в этот процесс. – А глаза наполнены печалью. Отчего глаза Раблбари так печальны?

– Дэн, может, ты присядешь? – Лэоэли указала на кресло.

– Нет, Лэоэли, мне не за чем присаживаться… Лэоэли?! – Дэниел как-то странно посмотрел на неё, потом перевёл взгляд на Раблбари, потом – снова на неё.

– Я крашу волосы. Цветочным и древесным настоями, – сказала Лэоэли в ответ на его удивление, – чтобы не быть той, которую ты назвал колдуньей.

– Зеленоглазкой? Так она всё-таки прячется в тебе?

– Третьего дня я видела её в зеркале…

– Ну и какая она?

– Какая она, сам поймёшь… если захочешь.

Раблбари покачала головой, дивясь болтовне внучки и её гостя.

– Дэнэд, Лэоэли, давайте-ка я вам чаю с ватрушками принесу.

Лэоэли посмотрела на Дэниела.

– Спасибо, Раблбари. От ватрушек не откажусь, – сказал он.

– Бабушка, тогда накрой нам в столовой.

Когда Раблбари вышла из гостиной, Лэоэли спросила Дэниела:

– У тебя падучая?

– У меня? Да нет у меня никакой падучей. Просто голова закружилась. Ты же сама сказала, голова закружится.

– Ну, сказала… так. Про подсвечники сказала: они кругом – голову норовят закружить.

– А может, это не они такие коварные? Может, это твоя зеленоглазка наколдовала?.. Не обижайся. Ты что, обижаешься? Я ведь несерьёзно.

– Я знаю. Но чувств ты всё-таки лишился. Тебе к Фэлэфи надо: она от всяких хворей исцеляет.

– Лэоэли, я не болен. Правда… А вот рисунки какие-то… Это от них у меня, – Дэниел усмехнулся, – падучая случилась.

– Дэн, с этим нельзя шутить.

– Ты как моя бабушка: про смерть нельзя шутить.

– Ты говоришь, от рисунков чувств лишился?

Дэниел заметил, что Лэоэли что-то задумала.

– Уверен, что от рисунков, – ответил он. – Ты не поверишь… только не обижайся…

– Вот ещё. Фэрирэф пусть обижается. Ну, что?

– Они… Нет, не стану говорить.

– Ну и не говори. Давай лучше проверим: подойдём к ним поближе и посмотрим, что будет. Вместе подойдём.

Дэниел глубоко вдохнул и шагнул к камину.

– Подожди! – остановила его Лэоэли. – Сначала чаю попьёшь.

– Подумала?..

– Да, подумала.

– Зря подумала. Это не от голода – у Малама не проголодаешься. Давай всё-таки приятное на потом оставим.

Дверь из столовой в гостиную открылась.

– Дэнэд, Лэоэли, идите чай пить.

– Идём, бабушка. Только руки помоем, – ответила Лэоэли, а потом сказала Дэниелу: – Само решилось, что сначала, а что потом.

Дом Фэрирэфа почти не отличался от того, в котором жил Семимес со своим отцом. Он был побольше, попросторнее и убранством побогаче. И Дэниел уже понимал, что в этом коридоре не заблудишься и, больше того, угадывал, куда ведёт та или другая дверь…

Ватрушки Раблбари были настолько хороши, что Дэниел, поначалу наметивший съесть одну, уплёл целых три.

– Теперь парню из Нет-Мира никакие рисунки не страшны, – сказал он, когда снова оказался в гостиной.

– Ты же говорил, это случилось не от голода, – Лэоэли подошла к стене с рисунками. – Встань рядом со мной.

– Боишься, упаду?

Лэоэли промолчала в ответ. Дэниел встал около неё, и они, в лёгком расположении духа, принялись рассматривать то, что превратилось когда-то в знаменитые дорлифские часы…

– Видишь? – вдруг настороженно, полушёпотом спросил Дэниел.

– Не вижу. Не вижу ничего такого, что заставило бы меня говорить шёпотом.

– Они чувствуют меня! Они оживают! Они что-то говорят! Но я не слышу, не слышу их!

– Кто оживает, Дэн? Цифры что ли у тебя оживают и говорят с тобой? – в голосе Лэоэли звучало недоверие. – Или стрела сорвалась с насиженного места и полетела, словно ферлинг, чтобы с парнем из Нет-Мира поболтать?

– Узоры… на рисунках, – уже каким-то ослабленным голосом ответил Дэниел. – Их кто-то… рисует… и они… хотят мне сказать…

– Где? Где? Покажи! Ткни пальцем! – раздражённо сказала Лэоэли и повернула голову к нему. – Дэн! Да ты бел как молоко! Ты сейчас упадёшь!

Дэниел пошатнулся – Лэоэли подхватила его под руки и помогла ему дойти до кресла. Он опустился в него так, как будто забыл про свои ноги.

– Ты пугаешь меня, Дэн! Давай я бабушку позову, а сама за Фэлэфи сбегаю.

Дэниел отрицательно помотал головой. Потом подобрал ноги, которые не весть как растянулись между полом и креслом. Потом сказал:

– Нет, Лэоэли, не надо бабушку звать. Ни ту, ни другую. Мне уже лучше. Силы возвращаются ко мне. Видишь, и ноги вернулись на своё место.

– Тогда не смотри больше на эти рисунки!

– Я уже не смотрю… Но почему эти узоры отнимают у меня силы?! Почему?!

– Нет! Это ты придумываешь! Рисунки тут не при чём! Я не люблю Фэрирэфа! Но рисунки тут не при чём! И всё равно тебе надо к Фэлэфи!

– Пойдём? – Дэниел притворился, что поддался уговорам.

– Пойдём.

– На площадь часы смотреть, – с усмешкой продолжил Дэниел.

…Дэниел и Лэоэли стояли перед часами. Они приберегли часы на конец первого дня их знакомства. До этого было лучезарное слузи-дерево, до него – оранжево-зелёные улицы Дорлифа… Они отложили встречу с часами до наступления сумерек… чтобы увидеть, как светящийся камень, до краёв напитанный светом неба, начнёт отдавать его ослепшему пространству… как время, заключённое в круге циферблата, окутает тайна, рождённая игрой тьмы и света… как взгляд серебристого ферлинга, стоявшего на страже мерного хода жизни, суровый, но спокойный в свете дня, тронет свет цвета крови и пробудит в нём воинственность и ярость…

– Часы заводит особый человек? – спросил Дэниел.