Опиумная война - Ребекка Куанг

— Что может быть еще мрачнее? — в отчаянии выкрикнула она. Голос отразился эхом от стен пещеры. — Что может быть хуже? Даже вы пошли на риск и открыли двери в бездну…

— Это была ошибка, — сказал Цзян тоном нашкодившего ребенка. — Мне не следовало это делать. Не следовало выпускать их в Синегарде.

— Вы просто струсили, — прошипела Рин. — Открыли дверь в бездну, выпустили этих тварей, а потом сбежали сюда и предоставили нам разбираться с последствиями. Когда вы перестанете прятаться? Когда перестанете трусить? От чего вы бежите?

Цзян выглядел так, словно эти слова причинили ему боль.

— Храбрецом быть легко. Труднее знать, когда прекратить сражаться. Я усвоил этот урок.

— Наставник, прошу вас…

— Если вы выпустите эту армию на Муген, война продлится много поколений, — сказал Цзян. — Вы не просто спалите целые провинции. Вы разорвете саму ткань мироздания. В этой горе заточены не люди, а боги. Мир станет игрушкой в их руках. Они перекроят природу по своему разумению. Сроют с лица земли горы и начертят новые русла рекам. Превратят мир смертных в тот же хаотичный поток первобытных сил, что составляют Пантеон. Но в Пантеоне боги находятся в равновесии. Жизнь и смерть, свет и тьма — каждый из шестидесяти четырех богов имеет свою противоположность. Но стоит привести богов в этот мир, и равновесие нарушится. Вы обратите мир в прах, и лишь демоны будут царить на обломках.

Когда Цзян закончил, в темноте повисло тяжелое молчание.

— Я смогу взять их под контроль, — сказал Алтан, хотя даже Рин слышала его неуверенность, как у мальчишки, заверяющего самого себя, что он умеет летать. — В этих телах заключены люди. Боги не вырвутся на свободу. С моими людьми у меня получалось. Суни заключили бы сюда много лет назад, но я его укротил, я способен вернуть его из безумия…

— Ты и сам безумен. — Цзян говорил почти шепотом, одновременно и с трепетом и с недоверием. — Тебя ослепила жажда мести. Зачем ты это делаешь? — Он схватил Алтана за плечо. — Ради империи? Из любви к своей стране? Почему, Тренсин? Что ты говоришь самому себе?

— Я хочу спасти Никан, — напирал Алтан. И напряженно повторил, словно пытаясь убедить самого себя: — Я хочу спасти Никан.

— Нет, не хочешь. Ты хочешь стереть с лица земли Муген.

— Это одно и то же!

— Разница между этим — целый мир, именно потому, что ты этого не видишь, у тебя ничего не выйдет. Твой патриотизм — это фарс. Ты прикрываешь свой карательный поход моральными аргументами, хотя готов погубить миллионы, лишь бы добиться того, что называешь справедливостью. Именно это случится, когда ты откроешь Чулуу-Корих, и ты это знаешь. Не только Муген заплатит дань твоей мести, но и все несчастные, попавшиеся на пути бури твоего безумия. Хаос ни для кого не делает отличий, Тренсин, вот почему эту тюрьму нельзя открывать. — Цзян вздохнул. — Но тебе, конечно же, все равно.

Алтан выглядел так, будто Цзян дал ему пощечину.

— Тебе уже давно на все плевать, — продолжил Цзян, оглядев Алтана с жалостью. — Ты сломлен. Ты перестал быть собой.

— Я хочу спасти свою страну, — монотонно повторил Алтан. — А вы трус.

— Я в ужасе, — признал Цзян. — Но лишь потому, что начинаю вспоминать, кем я когда-то был. Не вступай на этот путь. Твоя страна лежит в руинах. Кровь ее не вернет.

Алтан безмолвно взирал на него, не в силах возразить.

Цзян склонил голову набок.

— Ирцзах знал, верно?

Алтан испуганно заморгал.

— Что? Ирцзах не… Ирцзах никогда…

— Да, он знал, — вздохнул Цзян. — Наверняка знал. Дацзы ему рассказала, она же понимала, что я не стану этого делать, но должна была убедиться, что Ирцзах знает, как тебя обуздать.

Сбитая с толку Рин переводила взгляд с одного на другого. От лица Алтана отхлынула кровь, оно исказилось от ярости.

— Да как вы смеете… Как вы можете обвинять…

— Это я виноват, — сказал Цзян. — Я должен был настоять на том, что ты нуждаешься в помощи.

— Мне не нужна помощь, — ответил Алтан, но его голос дрогнул.

— Еще как нужна, — печально произнес Цзян. — Прости. Я должен был за тебя бороться. Ты был испуганным ребенком, а тебя превратили в оружие. А теперь… теперь тебе уже не помочь. Но ее еще можно спасти. Не сжигай вместе с собой и ее.

Оба посмотрели на Рин.

Рин переводила взгляд с одного на другого. Так вот каков ее выбор. Лежащие перед ней пути были ясны. Алтан или Цзян. Командир или наставник. Победа и месть или… то, что обещал ей Цзян.

Но что он обещал? Только мудрость. Только понимание. Просветление. Но это означало лишь новые опасения, мелкие оправдания для того, чтобы сдерживать силу, к которой она имеет доступ…

— Я учил тебя большему. — Цзян положил руку ей на плечо. В его голосе звучала мольба. — Разве не так? Рин?

Он был способен им помочь. Он мог бы остановить резню в Голин-Ниисе. Мог бы спасти Нэчжу.

Но Цзян скрылся. Страна нуждалась в нем, а он сбежал и спрятался здесь, не думая о тех, кого покинул.

Он ее бросил.

Даже не попрощался.

Но Алтан… Алтан не переставал в нее верить.

Пусть Алтан оскорблял ее и бил, но он верил в ее силу. Он лишь хотел сделать Рин сильнее.

— Простите, наставник, — сказала она. — Но я выполняю приказ.

Цзян выдохнул, его рука упала с плеча Рин. И как всегда под его взглядом, Рин ощутила удушье, как будто Цзян видел ее насквозь, каждую частичку. Он оценивал ее своими светлыми глазами, и Рин его подвела.

И хотя она сделала выбор, Рин не могла вынести разочарования Цзяна. Она отвернулась.

— Нет, это ты меня прости, — ответил Цзян. — Прости меня. Я пытался тебя предупредить.

Он переступил обратно через осколки своего постамента. И закрыл глаза.

— Наставник, пожалуйста…

Он начал произносить заклинания. Осколки камня под его ногами стали двигаться, как жидкость, и снова приняли форму гладкого и цельного постамента, медленно поднявшегося с поверхности.

Рин бросилась вперед.

— Наставник!

Но Цзян молча застыл. А потом камень полностью закрыл его лицо.

— Он ошибается.

Голос Алтана дрожал — то ли от страха, то ли от ярости, Рин не могла сказать.

— Совсем не поэтому… Я не… Он нам не нужен. Мы пробудим остальных. Они будут сражаться за меня. И ты… Ты же будешь за меня сражаться? Рин?

— Конечно буду, — прошептала она, но Алтан уже сносил трезубцем следующий постамент, исступленно обрушивая на него сталь снова и снова.

— Проснись, — выкрикнул он, и его голос сорвался. — Проснись, давай же…