Медный король - Марина и Сергей Дяченко

Мальчик глазел, прислонившись к бойнице щекой. Она лихорадочно пыталась вспомнить: есть еще ход наверх? Там, где раньше были портьеры… Может быть, и это перестроили, но попытаться…

– Что ты тут делаешь, баба?

Женщина содрогнулась. Пара стражников смотрели сверху вниз; сам вид вооруженного человека не мог напугать ее. Она знала по опыту, что среди свирепых на вид мужчин попадаются добросердечные.

– Добрые господа, я служу в замке… служила…

– Что ты делаешь на галерее? В яму охота?

Мальчик прижался к ней. Он был уже большой, чтобы цепляться за юбку, но слишком маленький, чтобы без страха смотреть на опоясанных мечами людей, грозящих его матери.

– Добрые господа, – ее голос сорвался, – мне нужно повидать властелина.

– Да ты сумасшедшая, что ли?!

– Послушайте… Я привела… Этот мальчик – его сын!

Она ждала чего угодно – побоев, насмешек, тюрьмы. Но стражники вдруг переглянулись и разом уставились на мальчишку. Тот готов был заплакать, но удержался.

– Передать Брану? – вполголоса спросил один стражник другого. – Мало ли…

– Ты не врешь? – спросил первый, нависая над женщиной. Та истово замотала головой:

– Нет… Клянусь…

– Глянь, он похож, – сказал второй, все еще разглядывая мальчишку. – Смотри.

Мальчик тяжело дышал под их пристальными взглядами. Он был бледный, узколицый и черноволосый.

– Пошли, – сказал первый.

Не помня себя, почти ничего не видя, она поднялась вслед за ним по бесконечной винтовой лестнице. Они оказались в круглом зале, пустом, с блестящим каменным полом, с темной пастью камина напротив высокого окна.

– Сидите здесь.

Сидеть было не на чем. Женщина и мальчик стояли, обнявшись, слушая далекие звуки замка – топор, стук, скрип подъемных механизмов, приглушенные голоса, команды…

Потом раскрылась дверь. Женщина рванулась навстречу – но вошел не властелин. Вошел старый человек с суровым, темно-красным лицом, с рукой на перевязи. Она смутно вспомнила его: давным-давно, в ее прошлой жизни, он звался сотником Браном.

Старик перевел взгляд с ее лица на лицо испуганного мальчика. Тот отвернулся, прячась. Женщина ласково, но твердо оторвала его от себя, заставив посмотреть на старика. Старик пригляделся, и брови его съехались на переносице.

По-прежнему не говоря ни слова, старик махнул рукой, приглашая идти за собой. Снова потянулись коридоры; старик ступил на платформу, дождался, пока на нее взойдут женщина с мальчиком, и дернул веревку. Ударил колокол. Платформа дрогнула и начала подниматься.

Мимо проплывали окна, из который открывался вид на площадь, потом на поселок, потом на ущелье. Мальчик ничего не видел, уткнувшись лицом в платье матери. Она щурилась, припоминая: подъемники были в замке и прежде… Но таких огромных, быстрых – никогда… Где-то работники крутят ворот или шагают в колесе, их должно быть много, работа слаженная…

Платформа остановилась. Женщина, смертельно уставшая от этого длинного пути, ослабевшая от волнения и страха, шла теперь, как в тумане. Мальчик брел, держась за ее руку; потянуло свежим воздухом, снова открылся день – они очутились будто в саду. Дрожали на ветру зеленые листья, увивающие решетку балкона, терпко пахли цветы, и журчала вода.

– Здравствуй, Джаль.

Она обернулась.

Тот, встречи с которым она ждала много лет, стоял с раскрытой книжкой в руках. Его черные, глубоко посаженные глаза глядели без удивления, без гнева, без радости. Рядом в кресле сидела женщина и, не обращая внимания на вошедших, перебирала острые осколки в глубокой вазе. На пальце у нее горел бирюзовый камень.

– Ты узнал меня, – пробормотала незваная гостья и низко поклонилась.

– Еще бы, – сказал властелин каменного замка. – Кто здесь у нас?

Он положил книжку на край стола. Подошел к мальчику, взял его за подбородок, развернул лицом к себе. Ребенок, и без того бледный, побледнел еще больше.

– Уже большой, – задумчиво сказал властелин. – Что умеешь делать?

– П-печорки… пасти…

– В ученье к поварам пойдешь?

И, не дожидаясь ответа, выпустив мальчика, обернулся к Брану:

– Сотник, скажи Шлопу… Пусть распорядится. На кухне просили мальчишек в поварята. Вот пусть и учат.

Женщина по имени Джаль стояла, ни жива, ни мертва.

– У тебя есть еще дети? – спросил властелин.

– Есть. Дочери. Две…

Она смотрела, подняв лицо. Стоящий перед ней человек казался страшно, недосягаемо высоким, и столь же далеким, хотя был рядом. Казалось, протяни она руку, чтобы коснуться края его плаща, – не дотянется. Рука пройдет сквозь пустоту.

– Джаль?

Она молчала, сдерживая слезы.

– У меня много детей, – сказал он мягко. – И все мальчики, и все похожи на меня. Скоро можно будет устраивать отряд из маленьких одинаковых гекса… Знаешь, я рад, что ты выжила. Я вспоминал тебя, честно.

Женщина, склонившаяся над осколками в чаше, кинула на пришелицу быстрый холодный взгляд. Камень у нее на пальце мягко мерцал.

– При кухне ему не дадут пропасть, – властелин усмехнулся. – Но если ты рассчитывала на большее, чем место поваренка, – тебе лучше забрать его. Решай сейчас… Или можешь решить позже, приехать и увезти его домой в любую минуту. Я пойму.

* * *

Женщина вышла, сопровождаемая сотником Браном. Мальчик плелся, опустив голову, и только в дверях обернулся на высокого страшного человека, который, по словам матери, приходился ему отцом.

Сомкнулись дверные створки.

– Он и впрямь на тебя очень похож, – сказала Яска. – А она кто такая?

– Первая, – сказал Развияр.

– Правда?

Он облокотился о решетку балкона, глубоко вздохнул:

– Шпионы доносят: в Империи опять мятежи на окраинах.

– Отлично. Чем больше земель они соберут вместе, тем труднее будет удержать их в узде.

Яска сложила вместе два осколка. Зубчатые края слились, так что не стало видно трещины.

– Ты даже не спросил, как его зовут.

– Кого?

– Твоего сына.

Он смотрел на противоположную сторону ущелья. Горбились мосты через поток, тянулись вверх извилистые дороги. Спешил, поднимая пыль, всадник с почтовой сумкой.

– Мне душно, – Развияр расстегнул воротник.

– Душно, потому что не воюешь? – Яска осторожно перекладывала осколки. – Потому что твои земли благоденствуют в мире, повелитель?

На ее лице не было ни морщинки, но в волосах светлели седые дорожки, и нервные руки казались очень худыми. Расслышать иронию в спокойном голосе могло только чуткое, натренированное ухо.