Сторож брату своему - Ксения Медведевич

А певичка тем временем поднялась по ступеням, остановилась в шаге от Сайфа и кокетливо прикрыла нос алым шарфом. Смуглые, покрытые испариной груди призывно колыхались под тугим парчовым лифом.

Сайф улыбнулся и взял женщину за голое плечо:

– Потом… Сначала дела любви, потом дела смерти, о раб! Так и передай своему господину…

И повлек кокетливо хихикающую певичку в комнаты. А братья – все девятеро – дружно потребовали еще вина.

* * *

Ахнув, Сайф уперся пятерней девчонке в лоб и с силой отпихнул от себя:

– Что это ты намерена делать со мной, о скверная?!

Та подняла голову и непонимающе вытаращилась, пальчиком поправляя чуть размазавшуюся помаду.

Сайф скосил глаза вниз – вот не хватало еще, чтоб на зеббе у него помаду увидели! Чего только не выдумают городские! Нет, ему, конечно, рассказывали, что городские женщины – не такие, как в становищах, и бесстыдны в любви, но не до такой же степени!..

Снаружи что-то грохнуло. Заорали.

Неужели так орут, что с окраины слышно? Весь Нахль, что ли, к яме сбежался?

А вот следом Сайф услышал объяснившее многое: звон и скрежет железа о железо. И короткие, злые выкрики. Перемежаемые ударами и шорохом осыпающейся штукатурки.

Вопль. Хрип. Или Гитриф, или Абдаллах. И следом – грохот.

Звук падающего на пол тела вывел Сайфа из оцепенения. Он метнулся к стене и попер к двери тяжелую деревянную лежанку – задвинуть.

– Помогай! – рявкнул он девке.

Та тоже сообразила, что к чему, и, хоть с лица сбледнула, быстро вцепилась в резную ручку на пару с ним.

Со скрежетом штуковина поехала по натертому полу – роскошная спальня-то была, с деревянными полами, хорошо как пригодились…

Снова короткий крик, звяк, скрежет. Шмяк, свист металлический – крик.

Обливаясь потом и толкая лежанку, Сайф понял: он слышит только знакомые, сплошь знакомые голоса. Братьев, Маймуна, старого рубаки Укбы. И ни одного чужого.

Тот, кто убивал его людей, рубился молча.

– П-ппес!.. С-сука! Аааа!.. – скрежет, стон, грохот.

Совсем рядом с дверью. Фатик, его верный Фатик.

Лежанка встала ровно напротив дверной створки.

В нее тут же ударили – ногой, очень сильно. Дверь скрипнула, но выдержала, посыпалась труха.

С той стороны стихли все звуки.

Сайф слышал дыхание – свое и девки. С носа капнуло потом. С усов текло.

В следующий миг все полыхнуло и взорвалось щепками.

Они улетели к самой стене и плашмя, как рыбины, шлепнулись на подушки.

Пытаясь пошевелиться, Сайф заорал от боли в плече. Глянул – точно, острая, как на мангал, оструганная щепка торчит. Девка лежала рядом с залитым кровью лицом и не шевелилась. Между грудей торчала пара таких же острых щепок драгоценного красного дерева.

Придерживая плечо, Сайф все-таки встал.

Из тучи пыли на него вышел… сумеречник.

От неожиданности бедуин захватал ртом воздух и рявкнул:

– Ты кто?!

Самийа осклабился, мазнул ладонью по щеке и глумливо выкрикнул:

– Загадка! У меня на лице – кровь, не моя! Тогда чья?!

Бледная хищная морда отекала красными ручейками – через лоб и щеку, с запястья державшей меч руки капало.

– Харис! Гитриф! Абдаллах! Укба! – истошно заорал Сайф.

Сумеречник ощерился и рявкнул:

– Ага-аа! Похоже, это правильные ответы!

Хихикнул, прищурился – и взмахнул мечом.

Прямое лезвие остро сверкнуло, Сайф крикнул – и мир закувыркался у него в глазах.

* * *

За спиной айяры от души хлестали нагайками воющую и визжащую толпу. Люди давились, орали до хрипоты, закрывали ладонями головы.

Испуганно и истошно заржал Гюлькар.

Тарег обернулся – двое ушрусанцев повисли на поводе, жеребец злобно оскалил зубы, дергая мордой.

Когда нерегиль снова посмотрел вперед, то понял – рядом стоит она. Узза высилась, как обелиск, темная и прямая. Складки черной абайи ложились на истоптанную рыжую землю.

– Я послала тебя за сыновьями Дарима. В толпе тебе был нужен только кади, – прошелестела богиня. – Зачем убил остальных?

Путь нерегиля к яме легко прослеживался – по широкому ковру из трупов, черных и обожженных, словно людей настиг гигантский язык пламени.

– Не люблю, когда сбегаются на казни, – пробормотал Тарег, глядя в яму.

Тело еще можно было разглядеть среди каменных осколков. Рабаб пыталась отползти к стене, вжаться в нее спиной – на рыжей земле остались кровавые потеки и пятна. Из груды камней высовывалась голова с разбитым в кашу, залепленным черными прядями лицом. И заломленные за спину, связанные руки с синюшными, скрюченными пальцами.

– Ты не сказала, что ее казнят, – повернулся нерегиль к огромной рогатой фигуре. – Почему? Почему я не успел сюда?

– Я звала тебя не для того, чтобы спасти женщину. Я звала тебя мстить, – равнодушно откликнулась Узза. – Успел ты, не успел, это решила судьба.

– Это решила не судьба. Это решила ты, – прошипел Тарег. – Я хочу знать – почему?!

– Рабаб выбрала месть. Попросила, чтобы я прислала того, кто отомстит. Ангела-истребителя. Я прислала тебя. Такова твоя часть в этом деле. Вели им похоронить ее, Страж, – спокойно ответила богиня и растворилась в вечернем воздухе.

Последним до слуха донеслось:

– Не уезжай. Жди следующего приказа.

* * *

Нахль, пять дней спустя

Над красными плоскими вершинами скал с трудом светило солнце. Белесый диск еле проглядывал сквозь песчаную взвесь. Словно бы гигантским мечом обрубленные отроги змеились в долину, охряными выступами нависая над заволоченным пылью городишком. Обрывистые ущелья Туэйга уже не проглядывались в поднятом самумом песке, горная стена быстро таяла в красной туче. Над плоскогорьем Неджда дышала пустыня. Пески Дехны в свистящем ветре бились о скалы, оседали на плоских крышах и узеньких улицах городка, на вершинах раскачиваемых пальм, засыпали делянки зелени и узенькие водяные канавки. Песок просеивался сквозь завесу пальмовых листьев и красно-желтым налетом выпадал на никнущую кинзу.

Люди спешно сдергивали и сматывали занавеси, скатывали и уволакивали с крыш ковры, кто-то метался с ведрами, пытаясь сгрести в них разложенные на просушку финики. Растущий красным облаком самум медленно накрывал Нахль.

Тарег медленно шел вдоль глубокой трещины, под которой с шумом неслась вода. К окраине оазиса подступали желто-серые изглоданные холмы, их скальное основание разошлось на пару локтей, словно каменистую сухую землю разломили, да так и бросили. В черноте свежо журчало и билось – вади тек полноводным по весне потоком. С холмов быстро спускались последние пастухи: по деревянным мосткам над трещиной они перегоняли тупо блеющих овец, тащили на веревках коз.