Сторож брату своему - Ксения Медведевич

Приметив узкое место, Тарег перепрыгнул водоток. Пыльная улочка уходила круто вверх и вправо, выворачивая за низкую ограду финиковой рощи. Между заборами густо клубилась поднятая бегущими ногами и копытами взвесь, и нерегиль не сразу заметил двоих айяров, то и дело повисающих на поводьях Гюлькара.

А коня-то зачем они сюда тащили, да еще и оседланного?

Босые, грязные, но при оружии – до блеска чищенные серебряные пластины на ножнах блестели даже сквозь пыль – горцы вертели бритыми головами и чесали густые бороды. Наконец, заметили господина и замахали руками. Гюлькар, почувствовав, что рук на узде стало меньше, изогнул шею и потянул в сторону.

– Сейид! Сейид!.. Не ходи туда, не ходи дальше!

Тарег принял повод и с силой потянул упрямую точеную башку сиглави вниз. Почувствовав привычную хватку, Гюлькар раздумал брыкаться.

– В чем дело?

Коз пинками загоняли в дощатые растворенные ворота. Глаза приходилось прикрывать свободной рукой – разогнанный ветром песок порошил мелкой гадостью, лишавшей зрения.

– Плохие новости, сейид: гвардейцы из Таифа прискакали, говорят, с указом для тебя, – мрачно закивал заросшими щеками старший, Казим. – Говорят – халиф гневается, за головы сынов собаки, что ты снес, с тебя взыщут и в тюрьму снова кинут. Еще болтали ашшаритские трусы: они тебя, сейид, сами палками бить будут, приказ такой, говорят, вышел, хватать тебя и в столицу в железе волочь, а потом палкой бить! Ну тут они чуть ли не в пляс пустились, трусы, орут теперь перед масджидой этой ихней, гвардейцам чай и молоко тащат, радуются…

Стоявший рядом Ибрахим закрывался рукавом от налетавшего песчаного ветра, пощипывал узкую еще бородку и согласно кивал, то и дело оглядываясь на опустевшую улочку – не идет ли кто.

– Не ходи туда, сейид, – твердо сказал Казим, кладя ладонь на рукоять длинного кинжала. – Мы тебе коня привели, с хурджином и с бурдюком при седле, ты в Ятриб гони или сразу в Мариб – все лучше, чем к ним в руки попасть, чтоб они тебя, трусы позорные, шнурком от этой шайтанской бумажки связали…

– Сзади. Между холмами, – спокойно сказал Ибрахим.

По тропе от старого кладбища неспешно, по двое, правили верховые в желтых кожаных кафтанах ханаттани. Числом не менее десятка. Передовой поднял руку, сквозь песчаные струи мелькнуло красное – толстый витой шнур и кругляш халифского фирмана.

– Гляди ж ты, проследили нас, – искренне удивился Казим. – На площади их не больно много было, эти, выходит, сразу за тобой, сейид, поехали…

– Казим, Ибрахим, ваш долг передо мной исполнен, – спокойно сказал Тарег и поставил ногу в стремя. – Я ухожу, вы исчезаете.

– Да, сейид, – отозвались айяры.

Тарег вскинул себя в седло и дал шенкелей.

Через пару мгновений вверх по улице лишь клубилась пыль. Перед оградкой финиковой рощи тоже никого не было.

Солдаты заорали и приняли в галоп.

* * *

На площади перед масджид было не протолкнуться. Вокруг спешенного гвардейца кипели крики, вздымались кулаки, взметывались полосатые и черные рукава. Усталый конь дергал головой, на узде повисали полуголые мальчишки. Сложенный из желтоватого песчаника вход древнего дома молитвы заволакивался посвистывающей пылью. Самум надвигался, низкий купол уже не различить было в опускающемся брюхе красновато-желтой тучи. Среди многоголосого крика свист подползающей бури угрожающе ввинчивался в уши. В суматохе позабытые навесы базарчика бились на ветру, угрожая выдернуть из земли суковатые колья. На одном парусящем полотнище с криками висели двое тощих бедуинов, изо всех сил упираясь босыми пятками в пыль.

Еще между дувалами гвардейцам пришлось перейти на тряскую рысь, потом и вовсе на шаг: из щелей ворот и узких калиток то и дело выметывались орущие дети и замотанные по самые глаза женщины. Бесцветные тряпки хиджабов сливались с густеющей пылью, и уличный гомон полнился шныряющими бестелесными тенями.

Выехав на площадь, Марваз, как старший каид, тронулся было вперед – какое!

Толпа толкалась, верещала и пихалась локтями, люди размахивали над головами свитками Книги и палками, воздевали ладони, выкрикивая Всевышнему слова благодарности. В мрачнеющее на глазах небо вкручивались пронзительные загрит женщин.

Сгрудившись в устье узкого проулка, десятка Марваза с трудом сдерживала бьющих копытом и топчущихся коней: животных бесил свист ветра и пугали вопли. Нерегиль ускакал вверх по этой улочке – нет другого пути от окраины. Но в призрачно-пыльной, мельтешащей тенями толчее его не было видно. Не пустил же его, в самом деле, кто-то в свой двор?..

Пронзительное лошадиное ржание дернуло слух откуда-то слева.

– Вон он! – рявкнул за спиной Абдулла.

В той стороне люди прыснули в сторону, как полевые мыши. Дикие вопли перекрыли общий шум и гомон, посреди вмиг расчистившегося пятачка земли вздыбился серый сиглави. Лохматый черноволосый нерегиль прижимался к гриве лошади, словно прыгнувшая на шею добыче кошка.

– За ним, будь он проклят! – заорал Марваз.

Хлеща плетьми и толкаясь стременами, они врезались в толпу. Гвалт нестерпимо бил в уши, конь под каидом поддал задом, угрожая понести. Не хватало им только десятка растоптанных и забитых копытами трупов на этой площади!

Нерегиль справился с лошадью и быстро продвигался сквозь стремительно редеющую толпу.

Каид с остальными перли следом, шипя сквозь зубы – не уйдешь!.. Мелькали раззявленные в изумлении рты, взлетали вверх серые от пыли куфии, люди шарахались от блеска серебряных блях на перевязях гвардейцев.

– Где ж ты, сучье семя, где ж ты делся, Салхан… – шипел в намотанный на нос платок Марваз.

Зря шипел – десятка Салхана вынырнула из серенького смерча в устье впадающего в площадь проулка. Другого выхода с базара не было. Слава Всевышнему, они отрезали самийа путь к отступлению.

Оставалось всего ничего – вручить нерегилю фирман и не умереть. «Не медли», – увещевал его человек из тайной стражи. «Не дай ему убить тебя, о Марваз».

Каид сглотнул, сделал глубокий вдох – и поднял руку с перетянутым алым шнуром свитком. Сдернул с лица платок и громко крикнул в гудящий воздух:

– Тарик! Приказ и воля повелителя! Остановись и слушай!

Нерегиль увидел Салхана с ребятами и придержал лошадь.

И медленно повернул голову к Марвазу.

«Тарик не захочет брать фирман, о Марваз». Агент барида оказался совершенно прав.

«Ты покойник, глупый смертный», – прочитал каид на узком бледном лице.

Между ними лежала пустая площадь. Десять шагов пыльной земли.

Самийа поднял верхнюю губу, как тигр над клыками, и вскинул левую ладонь.

– Братишка, слова-аа… говори слова-аа… – простонал за спиной Абдулла.

Ощеренное нечеловеческое лицо, узкая ладошка. Сейчас их размажет и развеет пеплом.