Урусут - Дмитрий Рыков

– Это моя работа. Нужны подарки – ищи другого дедушку. Его можно узнать по красной шапке. Еще у него белая борода, сизый нос и мешок за плечами. Обычно он довольно бухой. Да, и придется дождаться зимы.

– Прощай, Фаля.

– Давай, Олег, давай. И не балуйся, веди себя хорошо.

Гершкович подошел, открыл дверь, и в помещение хлынули посетители. Олег поднялся по ступенькам и долго ждал, когда директор направит на него взгляд. Встретив его, Белолобов поднял руку и улыбнулся. Фальдберг махнул вялой ладонью и тяжело вздохнул. Ученик шестого «А» пошел к трамвайной остановке.

С Никитского он сразу поехал на Ленинградский вокзал за билетом. Здание вроде то же, а народу! Стиснув зубы, стоял в очереди, работал острыми локотками, через два часа держал вожделенную бумажку в руках. Вспотел, как мышь, ноги отдавлены, обругали матом – ребенка! Да, сильна экономика победившего социализма, ничего не скажешь.

Очень хотелось есть, но мясо каждый день – чемпионам по бодибилдингу. Отправившись на тот же Черемушкинский рынок, накупил овощей. Ходил по зданию, стараясь не наткнуться на Габелко – выслушивать, как тяжелая рука мясника драла ремнем сыну задницу за отсутствие прилежания в учебе, не хотелось. В магазинах пусто, но в теплом Закавказье давно все выросло, и тащил Олег домой в смешной желтой авоське, приобретенной у вечных бабулек на входе, огромные грунтовые помидоры с зелеными семечками внутри, маленькие аккуратные огурцы, сладкий перец и листья салата. Кинза, укроп, лук, петрушка, базилик, лимон, масло – само собой.

Дома не застал ни маму, ни брата, а отец спал мертвецким сном – на кухонном столе стояла наполовину исследованная бутылка «Русской». Да, в магазинах пусто, но «Завтрак туриста» и водка – именно то, что можно купить всегда. Запой? Ну, и хорошо. После длительной пьянки неизбежно появление чувства вины и опустошенности – так деду будет легче с ним разговаривать. А то подымет ввысь гордый подбородок, заблестит уверенным взглядом сквозь суперлинзы гэдээровских очков – и опять отправится покорять свой Эверест в одиночку.

Фу ты, вспомнил альпинизм этот чертов… Чего Олег боялся – так это проснуться одним невеселым утром в другой эпохе. Почему нет? Или оказаться дома, но в том же двенадцатилетнем возрасте. Или вернуться – а вот это точно вилы – в эльбрусскую пещеру.

Но с организмом явно что-то происходило. Аппетит – животный, и стоило насытиться, как сразу начинало клонить в сон. Мама бы сказала – «правильно, ты же растешь». Оп-па! А вдруг у него пойдет год за два, а то и за три? Состаришься, как летчик Мэла Гибсона, не успев и глазом моргнуть. Черт, черт, черт!

Приготовив салат и поев, поплелся в свою комнату, рухнул на кровать и мигом заснул. Растолкала его мама, когда за окном смеркалось.

– Олежек! Олежек!

– М-м! – недовольно промычал он – снился дурацкий сон с верблюдами и длинногривыми лошадьми.

– Олежек, ты правду говорил по поводу Ленинграда? Если так, то уже половина девятого! А нужно еще и билет взять!

Он резко выпрямился, потер глаза, выдохнул.

– Билет я уже купил.

– Да? – в голосе Ларисы Николаевны прозвучала грусть. Наверное, думала, что сына занесло как-то одним вечером, а теперь он пришел в себя и все станет по-прежнему. Не тут-то было. – В котором часу отправление?

– В двадцать два тридцать.

– Тогда собирайся быстрее – не успеем ведь!

– Ветка прямая. Долетим, как ветер. А что это ты так подобрела? – удивился он. – Грозилась – «как решит отец!», а тут вдруг…

– Храпит твой отец, – расстроено произнесла мама. – Это во-первых. А во-вторых, я ходила к дедушке, и он сказал, что в семье вырос маленький гений, и всем нам необходимо слушаться тебя во всем и всегда.

– Гений? – криво усмехнулся Олег. – Балбес стоеросовый, как принято говорить в 1982-м году! Я умываться.

– Давай-давай.

Привычно подержав голову под струей ледяной воды и быстро вытерев волосы почти насухо, собрал свои вещи, то есть Рена, Шекспира, и совсем чуть-чуть Спасской башни и красного профиля Ильича. Еще запихнул в портфель пару рубашек, синтетических носков и семейных трусов «на вырост». Мама зазвала на кухню выпить чаю на дорожку.

– Это ты такой салат приготовил?

Он кивнул.

– До чего же вкусно! Почему ты раньше не демонстрировал свои кулинарные таланты?

– А я… Это… Только-только книгу рецептов прочитал.

– Объеденье. Держи, – протянула она сыну две купюры по пятьдесят рублей. – Я считала, и двадцать пять хватит, но Александр Андреевич накричал на меня, и сказал, чтоб я не жадничала. Не жадничаю. Еще он очень жалел, что я не предупредила о своем приходе, а то бы он днем с книжки снял, чтобы тебе передать. Зачем тебе в Ленинграде столько денег, Олег? Надеюсь, ты не хочешь сделать там какую-нибудь глупость?

Он вздохнул и отпил горячий безвкусный напиток.

– Глупость я уже сделал. Теперь надо исправлять.

– А что случилось-то? – она даже привстала.

Вот дурак, напугал мать.

– Да нет, – твердым голосом произнес он, – я преувеличиваю, скорее, лишний трагизм – для красного словца. Так, ничего необычного. Но ехать надо.

– Надо, так езжай. Я так понимаю, тебя там ждут? У кого ты остановишься? У меня там двоюродная сестра, ты знаешь. Могу позвонить.

– Сестра, с которой вы не общаетесь и семь лет не виделись. Мамуль, я справлюсь. Ты же видишь – я уже взрослый.

– Этого-то я и боюсь, – произнесла Лариса Николаевна и больше ни о чем не спрашивала. Тонко нарезала оставшуюся говядину, завернула в бумагу и пыталась сунуть ему в портфель. Представив, что за запашок будет у пока еще свежих рубашек, Олег категорически отказался. Мама расстроилась – у поколения, недоедавшего в своем послевоенном детстве, пища являлась фетишем. О, сыр! О, копченая колбаса! Скажите, но что может быть вреднее и противней копченой колбасы? Бр-р-р-р…

Перед уходом заглянул в спальню – отец лежал лицом вниз, широко раскинув руки. Очки валялись на полу. Еще спросонья вскочит, наступит, раздавит. Белый Лоб бережно поднял их и положил на стол. Чмокнул папу в макушку – тот даже не шевельнулся. Ну да, он же видел бутылку в углу кухни уже пустой. Объяснений не требуется. Ну, прощай, мятущаяся душа.

В метро с мамой разговор не клеился – она все пыталась спрашивать его о школе, а он об этом периоде своей учебы почти ничего не помнил. Случайно коснулись литературы – тут беседа и расцвела. Говорили по очереди, шепотом друг другу на ухо, тема-то – самиздат, только когда приблизились к «Комсомольской», вернулись к Бунину и Толстому, стало проще.

На вокзале она взяла его ладонь – ребенок же, может потеряться, – он шел рядом и сердился на себя за то, что, может, стоило бы и заплакать – ужаса 90-го года не будет, верно, но доживет ли она до 2012-го? Если действительно чудо произойдет, и он сумеет вернуться – увидятся ли они еще когда-нибудь?