Ведьмаки и колдовки - Карина Демина

Себастьян снисходительно пояснил:

— Потому что розами по физии получать неприятственно. Колючие они.

…приказчик, подивившись этакой предусмотрительности, порадовался: и впрямь, пионы и мягче будут, и дешевле… и тоже красивые цветы.

— А колбасой? — вредно поинтересовался Лихослав.

— Колбасой… — Из всех колец Себастьян выбрал самое сухое, тонкое. — Ты что. Лишек? Какая здравомыслящая женщина расстанется с этаким чудом?

Он погладил колбасу с нежностью.

— И вообще… краковельская колбаса — залог мира и благополучия… Заверните. И бант, пожалуйста, понарядней…

— Мне кажется, что ты надо мной издеваешься. — Лихослав мрачно смотрел, как приказчик оборачивает колбасу в розовую бумагу, а поверху вывязывает бант.

Тоже розовый.

Бумага в лавке имелась, а вот бант Себастьян с собой прихватил.

— Ну что ты, братец! — возмутился тот почти искренне. — Как можно?!

Евдокию похитили прямо из постели, в которой она соизволила предаваться тоске.

Похитили, надо сказать, вместе с пуховой подушкой, облаченной в шелковую наволочку, и пуховым же одеялом. Одеяло было жарким и душным, но Евдокия все одно натянула его с головой, поелику, во-первых, приличным девицам тосковать полагалось самозабвенно, отрешившись от мира с его искушениями, а во-вторых, тоска сопровождалась слезами, от которых Евдокиино лицо, надо полагать, распухло и сделалось еще более некрасивым, нежели обычно.

— Гадство какое, — сказала Евдокия, которая только-только перестала всхлипывать и тереть нос. Чесался он то ли от слез, то ли от перышка рыжего, высунувшегося сквозь наволочку и забравшегося в ноздрю. Евдокия нос чесала.

И думала, что, к превеликому ее сожалению, остаток жизни под пуховым одеялом не проведешь. Надобно решать что-то…

…а стоило подумать о решении, как вспоминался Лихо.

И слезы вновь градом лились.

В общем, она повернулась на бок, твердо вознамерившись покинуть убежище и дойти хотя бы до ванной комнаты, глядишь, холодная вода и поможет со слезами управиться… но тут ее похитили.

— Держи крепче! — раздался знакомый и до отвращения веселый голос. — А то сбежит, лови ее потом по всей гостинице!

— Что вы… — хотела спросить, но сквозь одеяло разговаривать было неудобно.

Скрутили.

С подушкой вместе, в которую Евдокия вцепилась в отчаянной попытке удержаться на кровати.

Подняли. Понесли… и, главное, быстро так несли… а потом еще по ногам холодком потянуло… и Евдокии вспомнилось, что печали она предавалась почти неглиже, рубашонка батистовая с кружевами не в счет. Мысль эта оказала парадоксальное действие: вместо того чтоб вырываться и взывать о помощи, Евдокия затихла.

— Слушай, а она живая? Не шевелится, — заботливо поинтересовался ненаследный князь и, не дождавшись ответа, пятку пощекотал. А щекотки Евдокия боялась.

— Живая!

— Замечательно…

Лихослава она попыталась пнуть на голос, но тот, гад коварный, оказался недосягаем.

— Ева… сейчас мы тебя отпустим…

Хотелось бы.

И премного жаль, что печали Евдокия предавалась в обнимку с подушкой, а не с револьвером…

— Не отпустим, а немного развернем, — внес существенные уточнения Себастьян. — Если ее совсем развернуть, будет беда.

Будет, с этим Евдокия согласилась. Она уж постарается…

— Дорогая, а вы бы в обморок упали приличия ради… все-таки похищение…

— Не дождетесь, — буркнула Евдокия, выплевывая изжеванный от злости угол подушки.

Меж тем ее усадили, впрочем продолжая держать крепко, пожалуй, излишне крепко.

— Отпусти, — просипела Евдокия Себастьяну, который сидел рядом и откровенно ухмылялся.

— Если я тебя отпущу, ты драться полезешь.

— Обязательно.

— Лихо, может, все-таки передумаешь? Зачем тебе драчливая жена? В монастыре вот тишь да гладь… молитвы о спасении души…

Щека Лихослава нервно дернулась.

— В каком монастыре? — поинтересовалась Евдокия, сама придерживая одеяло, которое предательски норовило сползти.

— В том, в котором мой братец собрался от мирских искушений спасаться.

— Бес!

— Что?

— Помолчи.

— Не умею. Это ты у нас молчать любишь… к слову, с вас, панночка Евдокия, причитается. Между прочим, это я его от монастыря отговорил… немалых трудов стоило.

Лихослав был мрачен.

И смотрел исподлобья… и под его взглядом Евдокия вспомнила, что выглядит ужасно… полуголая, растрепанная, зареванная… глаза красные, нос распух… она его потрогала, чтобы убедиться — и вправду распух…

— Но ты не расстраивайся, Дусенька. — Себастьян приобнял ее и громким шепотом сказал на ухо: — Если он все-таки выберет монастырь, я тебя не брошу. Я на тебе женюсь!

— Нет! — взвизгнула Евдокия, представив себе этакую перспективу. И даже отодвинулась от потенциального жениха, жаль, что далеко не вышло, тесноват был экипаж. — Я за тебя замуж не пойду!

— Это почему?

— Потому… тебя перевоспитать канделябров не хватит… и вообще… я замуж не пойду.

— Тоже в монастырь? — Себастьян произнес это участливо и еще в глаза заглянул. — Так, может, вы в один собрались, а я тут планы порушил… романтичные…

— Бес… ты бы проверил, куда нас везут…

— Куда надо, туда и везут, — буркнул Себастьян, но дверцу приоткрыл. И из кареты выбрался на ходу, чего делать было категорически запрещено.

Но в данный момент о столь откровенном нарушении правил Евдокии не думалось.

Вообще ни о чем не думалось.

Смотрелось в синие, вновь яркие глаза Лихо, и… и зачем он здесь? Украл… бестолочь такая… и она еще обижена на него, долго будет обижена… и замуж не пойдет, в монастырь, впрочем, тоже… что ей там делать?

И не там, а в принципе…

— Вот… это тебе. — Лихослав протянул что-то тонкое, обернутое розовой бумагой и с розовым же бантом. От подарка исходил умопомрачительный чесночный аромат, каковой бывает лишь у хорошей дозревшей колбасы. И темные пятна жира, проступившие на бумаге, подтверждали догадку.

А еще Евдокия вспомнила, что второй день не ела…

…страдала…

— Спасибо. — В колбасу она вцепилась и прижала к сердцу. — А… хлеба нет?

Вот все-таки неправильная она женщина.

Нет бы в слезы… или в обморок… объяснений потребовать или, напротив, ничего не требовать, но сказать Лихо, чтобы убирался с глаз долой, и колбасу эту в лицо швырнуть. Но от такой крамольной мысли в животе заурчало.