Белее снега, слаще сахара... - Ната Лакомка

— Рядом с тобой ведро, — ответила я, проверяя, не началась ли лихорадка у девушки.

— Ведро? — переспросил он после некоторого молчания. — Ты издеваешься, ведьма?

— Прости, у меня здесь не предусмотрено бархатного стульчика с дырочкой, — ответила я, всё ещё злясь за «головешку».

— Просто выпусти меня! — завопил он, снова вцепившись в решетку.

— Выпустить? — сердито переспросила я. — Такого дикаря? Всё, не мешай мне. Я ухаживаю за раненой и готовлю ужин. Скоро приедет моя мама.

Некоторое время он ругался вполголоса, но прошло не больше получаса, как мой пленник сменил гнев на просьбы.

— Хотя бы выйди, — попросил Иоганнес смущенно.

— Пойду принесу воды

Я и в самом деле пошла за водой. Выпускать буйного юнца я не собиралась, но и слушать его журчание никакого желания не было.

Пока из родника набиралась вода, я смотрела на дорогу. Вот сейчас из-за поворота покажется повозка, приедет мама, и всё сразу станет проще.

Но ведро наполнилось, вода потекла через край, а я не увидела повозки и не услышала топота лошадиных копыт и скрипа колес.

Пришлось возвращаться, и первым делом я проверила раненую девушку. Она спала, и лицо ее уже не было таким восковым. Не было и румянца, но я понадеялась, что смерть отступила от этого юного существа.

— Как она? — тут же спросил Иоганнес.

— Гораздо лучше, — успокоила я его. — Кровь остановилась. А теперь нам надо поесть.

Я положила по порции яичной кашки себе и парню, поставила его чашку на пол перед решеткой, а сама села за стол, чтобы видеть и Гензеля, и Гретель.

— Ничего, вкусно, — одобрил пленник, попробовав мою стряпню.

— Просто восторг, что тебе понравилось! — съязвила я.

— Раз не хочешь называть имя, — продолжал он невозмутимо, уписывая нехитрое кушанье за обе щеки, — тогда скажи, почему живешь в лесу. Ты прячешься от кого-то?

— Ни от кого не прячусь, — возмутилась я. — Просто мы с мамой делаем сладости, а здесь можно вырастить и мяту, и шалфей, и разные ягоды есть.

— А, ну да, — протянул он с оскорбительным недоверием. Он сидел на полу, вытянув ноги, и лениво на меня поглядывал.

На что это он намекает? Что мы с мамой — преступницы?

Ерунда какая!

Но мы так часто переезжали из города в город… Иногда даже бросали вещи, уезжая ночью и налегке…

Я со стуком положила ложку. Чего доброго, этот нахал заставит меня поверить, что я и правда преступница.

— Ты, вроде как, разозлилась? — спросил он, выставляя вон пустую чашку из клетки.

— С чего бы? — насмешливо удивилась я. — Разве на детей обижаются? Пусть болтают себе милые глупости.

— Тебе уже говорилось, что я — не ребенок!

— Ты, вроде, разозлился?

— Деревенщина, — сказал он сквозь зубы и закрыл глаза, прислонившись затылком к стене.

Я решила не отвечать ему. Много чести ему отвечать.

Напоив с ложечки Гретель, я сменила ей повязку, поправила подушку и заплела волосы, чтобы девушку ничего не беспокоило. Было ясно, что мама сегодня уже не приедет. Наверное, решила заночевать в городе. Колесо сломалось. Или лошадь захромала. Или… да мало ли что могло случиться в пути. Я успокаивала себя, но всё равно волновалась. Хорошо хоть, что грубиян Гензель затих — уснул, как сидел, привалившись к стене.

Сжевав пару дынных цукатов, чтобы подсластить незадавшийся вечер, я поворошила почти прогоревшие угли и подошла к клетке, чтобы забрать пустую чашку и ложку.

Но стоило мне наклониться, чтобы взять посуду, как пленник открыл глаза, просунул руку между прутьями решетки и схватил меня за шею.

— Вот ты и попалась, пташечка, — сказал он, не скрывая злорадства. — Неплохо для ребенка, верно?

И не успела я ничего сказать или сделать, как он притянул меня к решетке вплотную и поцеловал прямо в губы.