Сила Немногих - Джеймс Айлингтон

Черта, которую я поклялся никогда не пересекать.

Звёзды мерцают над тёмными горами. Лишь молчание мёртвых составляет мне компанию. Я мог бы исчезнуть прямо сейчас. Здесь и сейчас. Просто… не возвращаться. Вероятно, это мой последний шанс.

Но, как и всякий раз, когда эта мысль посещала меня со вчерашнего пробуждения, я понимаю: это выбор лишь по названию. Я покончил с бегством.

Я расправляю плечи. Направляю взгляд на мрачную черноту Некрополя.

Следую за Магнусом Терцием во тьму.

IV

ЕСТЬ НЕЧТО ОСОБЕННОЕ В ТОМ, ЧТОБЫ ПРОБУДИТЬСЯ ВПЕРВЫЕ после того, как всё, что ты знал, рассыпалось в прах. Несколько мгновений блаженного тёмного неведения — амнезия сна ещё держит тебя в своих объятиях. Затем — подкрадывающееся ощущение того, что что-то не так, хотя подробности ускользают. Смятение и отрицание, пока разум против воли шарит в потёмках, надеясь не найти ничего, но в глубине души — зная. Зная.

А потом всё захлёстывает разом. Оцепенение, пока лежишь и пытаешься убедить себя, что это было лишь порождение беспокойной ночи, а не воспоминание. И наконец — обезоруживающее смирение с действительностью. Удар под дых самой реальностью.

Понимание того, что сегодня тебе предстоит подняться и встретить лицом к лицу новую и непредсказуемую жизнь.

Темно, где бы я ни находился. Почти непроглядная тьма. Последнее, что я помню, — как стоял вместе с Каэрором у самого края того кратера, перед стрельчатой стеклянной аркой, а под нами пульсировал свет. Всё это — от Лабиринта до того мгновения — ощущается как один долгий кошмар. Но я знаю, что это не так. Знаю. Воздух по-прежнему слегка режет лёгкие с каждым вздохом. Я чувствую холодный камень Витаериума, прижатый к руке.

— Вис. — Голос, разбудивший меня, звучит ближе, и вот уже рука ложится на моё плечо.

— Каэрор?

— Прости, что разбудил раньше времени, но мне действительно нужно, чтобы ты пошёл со мной.

Я с трудом поднимаюсь и тру глаза ладонями, затем прищурившись оглядываюсь в полумраке. Пространство довольно тесное; в десяти футах справа и слева я едва различаю грубые стены, подсвеченные слабым отсветом, просачивающимся сквозь вход, обозначенный двумя столбами. Полка у одной из стен, размытые очертания глиняной посуды и небольших фигурок. Я замечаю и знаки, покрывающие стены. Какие-то рисунки — подробностей не разглядеть.

— Где мы? — Живот у меня громко урчит. Воздух здесь тёплый; изодранная одежда с Юдициума исчезла, её сменила лишь грубая льняная юбка до колен. В остальном я бос и обнажён до пояса — единственным украшением служит амулет-скарабей, пристёгнутый к руке. — Боги. Рано? Как долго я проспал?

— Кабр, и достаточно долго. Скажем так — неделю.

— Неделю? — Я неловко вскакиваю на ноги, и силуэт Каэрора стремительно подхватывает меня, не давая упасть. Мышцы сведены — неудивительно, учитывая только что услышанное.

— Устройство, с помощью которого мы сюда попали, называется Канал. Оно безопасно и быстро, но на время перехода отключает сознание. После него требуется… довольно долгий отдых.

— Ты не подумал упомянуть об этом?

— О, я определённо упоминал. — Его беспечность эхом разносится по темноте. — Идём. Поговорим по дороге.

Глаза мои немного привыкают; я позволяю Каэрору вести себя вперёд, на мерцающий свет, мимо двух столбов — квадратных колонн, покрытых странными изображениями людей и животных, — стерегущих вход.

Я замираю на месте.

— Кабр, — произносит Каэрор, широко разводя руки в нарочито торжественном жесте в сторону того, что раскрывается перед нами.

Расщелина, в которую мы вышли, огромна. От того места, где я стою, до дна — добрых сто футов, и столько же — а то и больше — до самого верха, где свод сужается в извилистые трещины и разломы, сквозь которые едва сочится тусклый дневной свет. Противоположная стена — не дальше пятидесяти футов, и на ней видны десятки уровней с высеченными галереями, лестницами и сотнями тёмных расписных входов. Всё это, насколько я могу судить, примерно зеркально повторяется и на нашей стороне.

Вереница склепов тянется влево и вправо, насколько хватает взгляда, теряясь в полумраке. Ни факелов, ни фонарей, ни единого огня, способного разогнать неотступную тьму.

Я оборачиваюсь. Заглядываю в темноту, из которой мы только что вышли. — Ты поместил меня в гробницу?

— Это очень хорошая гробница. Одна из лучших наших, — уверяет меня Каэрор, подталкивая вперёд по галерее. Одет он похоже на меня, только на боку у него висит тонкий чёрный клинок. — Там, кажется, даже тела не было.

Я смотрю на него, а он ухмыляется.

— Привыкнешь. Спать там и… ко всему остальному здешнему тоже. — Он ведёт меня дальше, и до меня долетают едва различимые обрывки того, что звучит как напряжённый разговор где-то впереди. — Кабр — так местные жители называют этот ряд склепов. Но если говорить шире, у нас дома сказали бы, что мы находимся где-то на востоке Ниприка.

Я бреду за ним в оцепенении по узко вырубленным ступеням, пока мы не достигаем каменистого дна расщелины. Ниприк. Крайний север. Более шести тысяч миль от Соливагуса.

Мы приближаемся к голосам, и некоторые из них явно звучат в пылу спора. Поначалу мне кажется, что говорят на неизвестном мне языке, но постепенно я начинаю выхватывать отдельные слова. Ветусиан. Какой-то его вариант. С густым акцентом и множеством частей, звучащих совсем не так, — но кое-что до меня всё же доходит, пока я замедляю шаг и пытаюсь сосредоточиться на разговоре. — Что происходит?

— Пока не знаю. Но если я прав в своих подозрениях, мне придётся выйти наружу. А значит, тебе следует идти со мной, потому что кабрийцы… — Он вздыхает. — Скажем просто: им нужно время, чтобы привыкнуть к чужакам.

— Хорошо, — говорю я с невольным беспокойством.

Мрак впереди рассеивается достаточно, чтобы обнаружить фигуры — не менее дюжины мужчин и женщин, столпившихся вокруг чего-то. Спор между ними ведётся вполголоса, однако тревожная напряжённость в нём ни с чем не спутаешь. Все они одеты в набедренные повязки наподобие моей, на шее — амулеты-скарабеи, плотно охваченные тонкими ошейниками, — и больше ничего.

Я отвожу взгляд, слегка краснея. — Чем я могу помочь?

— Держи руки по бокам. Важно, чтобы они видели твою грудь. Ты