Слёзы Шороша - Братья Бри

Буштунц не показывал виду, что случай на озере сильной болью отозвался в его сердце. Он корил одного себя, корил молча, не пытаясь облегчить свою душу лишними словами, сказанными вслух. И ему в голову не приходило упрекать в чём-то Дэнни. Напротив, с новой силой в нём пробудилось болезненное чувство жалости, которое заставило его запереться в своей лаборатории и что-то шептать, не замечая этого за собой.

– Он мог сегодня умереть… умереть. Он был – и его не стало. Одно мгновение – и между нами осталось бы только то, что было до него, и ничего больше. И после него… ничего. Одно мгновение – и больше не было бы с нами Нашего Озера… и наших слов у озера… и наших чувств. И он не крикнул бы мне с качелей: «Дедушка! Смотри: я касаюсь ногами облака!» Одно мгновение… вместо того, которое могло бы стать последним. И ещё одно… ещё одно… Дэнни, я постараюсь подарить тебе мгновение, которое заменит…

Буштунц так и не уснул той ночью, а вечером следующего дня он вышел на крыльцо и, улучив момент, окликнул внука:

– Дэнни!

– Что, дедушка?

– Подойди ко мне… ты не будешь против, если я вам с Мэтью кое-что покажу в своей лаборатории?

Глаза Дэнни загорелись. Будь он постарше, он, наверно, переспросил бы дедушку, чтобы убедиться, не ослышался ли он, даже если бы знал точно, что не ослышался. О том, чтобы войти в дедушкину лабораторию, он мог только мечтать.

– Мэт, иди сюда! Быстрее! Дедушка покажет нам свою лабораторию.

– Это там, где в окнах по ночам какой-то свет?

– А ты что ж, Мэтью Фетер, по ночам гуляешь? – усмехнулся Буштунц.

– Нет. Просто мама говорила. Когда я рассказал ей, как мы с Дэном познакомились, она про окна вспомнила. А позже я специально вышел, чтобы посмотреть. Красиво: свет какой-то другой. Что это?

– Ну, пойдёмте, друзья мои, посмотрим, откуда взялся этот свет.

Ребята быстро прибежали на второй этаж и ждали у закрытой двери, пока дедушка не одолел два пролёта лестницы.

* * *

От лаборатории Буштунца веяло какой-то тайной. Хозяин всегда закрывал её на ключ, который постоянно был при нём. Никто, кроме него самого и в редких случаях его жены, не был внутри этой комнаты. Даже прожорливая швабра Сибил не могла продраться туда со своими чистыми помыслами, о чём владелица её настойчиво, но тщетно жаловалась Маргарет. Никто не имел ни малейшего представления о том, как рождается чудо, которое, кроме радости, приносило учёному-физику, отошедшему от дел, приличный доход.

Буштунц? Человек он был странный: нелюдимый, неразговорчивый, «больше в себе, чем наружу», как понимала его Сибил. И увлечение, которое появилось у него за несколько лет до выхода на пенсию, а позже поглотило его целиком, было под стать ему, настолько странное, что приходилось закрывать его на ключ. Оно поделило сутки Буштунца не на «день» и «ночь», а на «то» и «то». То он многие часы, забывая о земных благах, экспериментировал в комнате, отведённой под домашнюю лабораторию, то ходил по дому, высматривая паучков, и, найдя «экземпляр за работой» (так выражался Буштунц, говоря сам с собой), долго наблюдал за ним, делая в тетради какие-то рисунки и записи. Результатом его наблюдений стали хищные взгляды Сибил в сторону запретных углов и его гипотеза. Суть её такова: домовые паучки ориентируются в неком универсальном информационном поле, окружающем людей, считывают информацию о предстоящих событиях (приход в дом человека, почты, телефонных звонков и так далее) и определённым поведением реагируют на них; в этом особом реагировании важнейшую роль играет место и время. Измерительного прибора для идентификации информационного поля и считывания информации создать Буштунцу так и не удалось. Но, ведя поиски в этом направлении, он смастерил одну хитроумную штучку – механическое подобие паука. Длина его головогруди вместе с брюшком составляла полдюйма. Он имел четыре пары ходильных ног и пару ногощупалец, заряженных на движение (хелицеры отсутствовали за ненадобностью). Он был непрост, этот паук. Он, как и его биологический прототип, по-своему реагировал на пространство и время.