День ангела - Павел Комарницкий

Я смотрел в угол. В углу стояло дедово ружье. Хорошая штука, карабин СКС.

Может, это выход?

Я прямо посмотрел деду в глаза. Казбек зарычал.

- Застрели меня, Иваныч. Или я должен быть с ней.

Дед дышал тяжело, со свистом, придерживая глухо рычащего Казбека за шкирку. Ошейника не было.

- Ты напомни мне, как это называется? Не знаешь?

- Педофилия? я криво улыбнулся.

- Да нет, легко отделаться хочешь, парень. Кажись, зоофилия, ежели учесть, что роду она не человечьего.

Он помолчал, постепенно успокаиваясь, и Казбек, почувствовав это, затих.

- Я уже молчу о том, что она сюда, значит, не на каникулы к папемаме прибыла. У нее работа, понимаешь? Они, вот эти шестеро, да их товарищи, наш род спасают. Человечество, понял ты или нет? Горсть их всего на Землето, и такую ношу тянут!

Дед еще помолчал.

- Эх, и зачем тогда вам памятьто оставили. Добрые они, понимаешь, и Маша с Иркой в особицу. Сидел бы ты сейчас с удочкой, на поплавок глядел и нет проблем, как КолькаХруст говорит.

Он окончательно успокоился.

- Ладно, помогу чем смогу. Отведу тебя завтра, Маше разъясним ситуацию, она поможет. Сотрет тебе ненужное, вправит мозги, значит.

Последнюю фразу дед произнес с явным сомнением. Я усмехнулся.

- Добрый ты, Иваныч, спасибо тебе. Только я не дам убить свою любовь это ты понимаешь? Там как сложится, а это мое. И не ори на меня зря, я ни в чем не виноват.

Но дед уже улыбался в свою бороду.

- Ладно, не виноват и не виноват. Твоя правда. Но только и Ирка не виновата, что ты ей на пути, значит, попался, такой олух.

- Я только увижу ее, а там как она скажет, так и будет. Не захочет меня видеть что же, так тому и быть.

Дед Иваныч рассмеялся, хлопнул себя по коленям обеими руками.

- Олух и есть. Ты когданибудь пробовал пройти мимо бездомного котенка, коли он за тобой бежит и мяучит? А она, Иркато, доброты безмерной, не чета нам, да и ты не котенок все же, а человек разумный, по крайности, был недавно. Сможет ли она смотреть, как человек изза нее засыхает на корню?

Дед одним глотком допил холодный чай.

- Измучаешь ты ее, Рома, зазря измучаешь. И тебе легче не станет. Езжайка домой, очень тебя прошу.

Я смотрел ему в лицо.

- Ты очень любишь ее, Иваныч?

Наконецто он растерянно заморгал глазами.

- И несчастной ее не делаешь, правда? Почему же ты думаешь, что это сделаю я?

Дед подумал секунд пять, и из него будто выпустили воздух.

- Понял я, к чему клонишь. Останусь, дескать, на базе, буду помогать по хозяйству, ватрушки стряпать или еще там чего. И каждый день буду глядеть в прекрасные Иркины глаза. Не так?

Я рассмеялся, и удивился сам, что могу.

- Ты сильно упрощаешь, Иваныч.

- Нет, Рома, это ты сильно упрощаешь. Кухонный мужик им не нужен, а уж Ирке тем более. И не путай меня, старого, с собой. Бывает любовь и любовь. Ты же тут на роли Ромео, значит, а ей роль Джульетты отвел. Чем там кончилось, помнишь?

Вон как заговорил дед. Высокий стиль.

- Мудрый ты, дед. Тогда скажи, что делать.

- Сказал уже. Оставь ты ее, Христа ради, не мучай!

Я молчал. Чего зря болтает? Взял бы карабин, да и дело с концом.

- Ладно, вижу, не убедил я тебя. Но так как Ирка мне заместо внучки, то и участвовать в твоей затее я не намерен, значит. Жаль мне тебя, да ведь ты все одно человек пропащий, так хоть Ирку за собой не утянешь. Уезжай.

Машину трясло на колдобинах. "Шестерка" не УАЗ, и я не такой "профи", как Эдик. И вытолкнуть меня в случае чего будет некому.

Еще позавчера я покинул гостеприимного Иваныча. Бензина у меня было хоть залейся четыре двухведерные канистры, плюс полный бак. Будто знал, залился в Осташкове.

Второй день я мотаюсь по здешним проселкам, ищу поваленное дерево. Правда, если верить деду Иванычу, это даже не полдела, от силы четверть. Но надо же с чегото начинать.

К исходу второго дня я вдруг осознал, что не узнаю мест, где проезжал недавно. Точнее, не запоминаю дороги. Психоблокада, а выражаясь попростому, заклятье, действовало безупречно.

Я остановился, задумался. Дело становилось все сложнее.

Ладно, попробуем иначе. Я открыл багажник. Точно. Вот он, моток яркокрасной ленты. Большой моток. Должно хватить.

Я отрезал короткий отрезок, подошел к придорожному дереву и аккуратно привязал ленточку, так, чтобы была на виду.

К исходу второй недели ленточки были развешаны по всему окрестному лесу. За это время я трижды мотался в Москву снял деньги со счета, закупил провизии, взял спальник и коекакие туристские принадлежности. Да, еще бритву "Браун", на батарейках, и шнур к ней, приспособленный к гнезду прикуривателя. Я имел представление, во что превращается человек в лесу, и не мог допустить, чтобы моя Ирочка увидела перед собой лесного зверя, нет, хуже вонючего бомжа. Поэтому я каждое утро аккуратно брился, менял белье и совершал омовения в Селигере, точно индус, хотя вода постепенно становилась все холоднее начался август.

Лента подходила к концу, а результат был нулевой. Может, придумать что еще?

Я резко затормозил. Дорогу преграждало здоровенное поваленное дерево.

Радости не было, лишь твердая уверенность иначе и быть не могло.

Я оставил машину на дороге, достал из багажника рюкзак. Начал складывать консервы, спальник, надувной матрас, фонарь. Да, чуть не забыл красную ленту.

Как тогда дед сказал "можно пешком попробовать, ежели ума негусто"? Вот я и попробую.

- Растешь над собой, парень!

Дед Иваныч стоял надо мной, смотрел, как я выбираюсь из спальника, рядом жарко дышал верный Казбек. Я не стал отвечать. Не хочешь помочь, так хоть не мешай, и за это спасибо.

- Я к тому, что Тезей слыхал о таком? ну вот, покуда по Лабиринту шастал, нитки сплошняком клал. А ты, как человек продвинутый, современный, стало быть, это дело рационализировал. Большая экономия получается.

Зря смеешься, дед. Грешно смеяться над больным.

Дед смущенно крякнул. Уловил мысль.

- Ладно, Рома, извини. Только кончай красные тряпки по всему лесу развешивать. Этак ты мне волков приучишь, потом сладу с ними не будет.

Я молчал. Что мне до волков?

- Знает она о твоих изысканиях, Рома. Хотел я утаить, каюсь, впервые в жизни совершил служебное преступление, значит. Да разве от них что утаишь? Хоть как старайся, мысли в голове не задавишь.

Я молча сооружал костер. Некогда мне, дед, неужели не видишь?