Туманы Авалона - Мэрион Зиммер Брэдли

Как– то раз он уставился во все глаза на свою сиделку, пробормотал: «Мама…» -и сердце у нее упало. Но после того раненый забылся тяжким, беспокойным сном, а когда пробудился, узнал-таки молодую женщину.

– Моргейна? Кузина? Что произошло?

– Ты упал с коня.

– С коня? С какого такого коня? – недоуменно осведомился он, а когда Моргейна пересказала ему события дня, решительно объявил: – Чепуха какая. Я с коней не падаю, – и вновь погрузился в сон.

А Моргейна все сидела рядом с ним, позволяя Ланселету держаться за свою руку и чувствуя, что сердце ее вот-вот разорвется от боли. Губы у нее еще горели от его поцелуев, и сладко ныла грудь. Однако мгновение было упущено, и молодая женщина отлично это понимала. Даже если Ланселет все вспомнит, его к ней не потянет; да никогда и не тянуло – он всего лишь пытался заглушить мучительные мысли о Гвенвифар и о своей любви к кузену и королю.

Стемнело. Где-то в глубине замка снова послышались звуки музыки – это играл Кевин. Там царили веселье, и песни, и смех. Внезапно дверь открылась и в комнату вошел сам Артур с факелом в руке.

– Сестра, как Ланселет?

– Он выживет; такую твердолобую голову проломить непросто, – натянуто пошутила она.

– Мы хотели, чтобы ты была в числе свидетелей, когда новобрачную возведут на брачное ложе, – ведь ты подписывала брачный контракт, – промолвил Артур. – Но, наверное, лучше не оставлять раненого одного; а попечению сенешаля я его не доверю, даже если сенешаль этот – Кэй. Ланселету изрядно посчастливилось, что рядом с ним – ты. Ты ведь ему приемная сестра, нет?

– Нет, – возразила Моргейна, ни с того ни с сего задохнувшись от гнева.

Артур подошел к постели, взял безвольную руку Ланселета в свои. Раненый застонал, зашевелился, поднял глаза, заморгал.

– Артур?

– Я здесь, друг мой, – отозвался король. Моргейна в жизни не слышала, чтобы голос его звучал так ласково и мягко.

– Твой конь… в порядке?

– С конем все хорошо. Черт его задери, – вспылил Артур. – Если бы ты погиб, на что мне конь? – Он едва сдерживал слезы.

– Как все… вышло?

– Да гусь треклятый взлетел. Мальчишка-гусятник прячется. Знает небось, что с паршивца шкуру живьем спустят!

– Не надо, – выдохнул Ланселет. – Он же всего-навсего скудоумный бедолага, что он смыслит? Его ли вина, что гуси похитрее его будут и один отбился от стада? Обещай мне, Гвидион, – Моргейна потрясенно осознала, что Ланселет обращается к королю, называя прежнее его имя. Артур пожал ему руку, наклонился, поцеловал раненого в щеку, стараясь не задеть синяка.

– Обещаю, Галахад. А теперь спи.

Ланселет до боли стиснул его руку.

– Я едва не испортил тебе брачную ночь, так? – проговорил он, и в словах этих Моргейна распознала собственную жестокую иронию.

– Испортил, да еще как – моя молодая жена так рыдала над тобою, что уж и не знаю, что она содеет, если однажды я проломлю себе голову, – со смехом отозвался Артур.

– Артур, ты, конечно, король, но раненому необходим покой! – гневно оборвала его Моргейна.

– Ты права. – Артур выпрямился. – Завтра я пришлю к нему Мерлина; однако ж на ночь оставлять его одного не стоит…

– Я с ним побуду, – яростно заверила Моргейна.

– Ну, если ты уверена…

– Да возвращайся же к Гвенвифар! Тебя новобрачная ждет!

Артур обреченно вздохнул. И, помолчав минуту, признался:

– Я не знаю, что ей сказать. И что делать, тоже не знаю.

«Что за нелепость – он, никак, ждет, я стану наставлять его – или, может, его жену?» Под взглядом Артура молодая женщина опустила глаза. И мягко проговорила:

– Артур, это очень просто. Делай то, что подскажет тебе Богиня.

Он все глядел на Моргейну, точно побитый ребенок. И, наконец, хрипло выговорил, с трудом подбирая слова:

– Она… она никакая не Богиня. Просто девушка, и она… она напугана. – И, помолчав мгновение, выпалил: – Моргейна, неужто ты не видишь, что я до сих пор…

Молодая женщина поняла, что это выше ее сил.

– Нет! – исступленно воскликнула она и воздела руку, властно призывая к молчанию. – Артур, запомни одно. Для нее ты всегда будешь богом. Так приди к ней, как Увенчанный Рогами…

Артур вздрогнул и поспешно осенил себя крестом.

– Господь меня прости; это – моя кара… – прошептал он наконец и надолго умолк. Так стояли они, глядя друг на друга и не в силах выговорить ни слова. Наконец Артур произнес:

– Моргейна, я не имею права… ты поцелуешь меня? Один-единственный раз?

– Брат мой… – Вздохнув, она приподнялась на цыпочки и поцеловала его в лоб. И пальцем начертила на его челе знак Богини. – Будь благословлен, – прошептала она. – Артур, ступай к ней, ступай к своей жене. Обещаю тебе, обещаю от имени Богини все будет хорошо, я клянусь тебе.

Артур сглотнул; мышцы его шеи напряглись и задвигались. Наконец, он отвернулся, избегая ее взгляда, и прошептал:

– Благослови тебя Господь, сестра.

И исчез за дверью.

Моргейна рухнула на стул и застыла недвижно, глядя на спящего Ланселета, истерзанная встающими в сознании образами. Лицо Ланселета… он улыбается ей в солнечных лучах на Холме. Гвенвифар, насквозь промокшая, цепляется за руку Ланселета; юбки ее волочатся по воде. Увенчанный Рогами бог, с лицом, перепачканным оленьей кровью, отдергивает полог пещеры. Губы Ланселета исступленно ласкают ей грудь – неужто это было лишь несколько часов назад?

– По крайней мере, – яростно прошептала она вслух, – в брачную ночь Артура он не будет грезить о Гвенвифар. – Молодая женщина прилегла на край кровати, осторожно прижалась всем телом к раненому и замерла – молча, даже не плача, во власти беспросветного отчаяния, против которого не помогут даже слезы. В ту ночь она не сомкнула глаз, борясь со Зрением, борясь со снами, борясь за безмолвие и оцепенелую отрешенность мыслей, – этому ее учили на Авалоне.

А вдали от нее, в самом крайнем крыле замка, Гвенвифар лежала, не в силах заснуть, и во власти вины и нежности глядела на Артура: волосы его переливались и мерцали в лунном свете, грудь мерно вздымалась и опадала; дышал он почти беззвучно. По щекам молодой женщины медленно текли слезы.

«Мне так хочется полюбить его», – подумала она и принялась молиться:

– Ох, Господи, пресвятая Дева Мария, помоги мне полюбить его так, как велит долг, он – мой король и лорд мой, и он так добр, так великодушен, он заслуживает жены, что любила бы его больше, чем в силах полюбить я. – Повсюду вокруг нее ночь дышала печалью и отчаянием.

«Но отчего же? – гадала Гвенвифар. – Ведь Артур счастлив. Ему не в чем упрекнуть меня. Так отчего же самый воздух словно пропитан горем?»