Реквием по солнцу - Элизабет Хэйдон

Взгляд древнего героя был устремлен к горизонту, он скользил над блистающим песком и обломками ракушек, камнями и белой пеной прибоя, над бесконечными волнами все дальше и дальше в синюю бесконечность моря.

— Я отправился хоронить своего сына, — просто ответил Маквит.

После этих слов старого воина их окутала непроницаемая, словно утренний туман, тишина. Скорбное молчание вспорол резкий крик чайки, пролетевшей над самой водой.

— Странное дело, идти по миру сквозь море, — проговорил Маквит, словно обращаясь к самому себе. — Тебе открываются неисчислимые чудеса: огромные горы, превосходящие все существующее в надводном мире, впадины и пропасти, доходящие до самого центра мира. Сокровища, принадлежавшие людям, погребенные в песке среди обломков затонувших кораблей; сокровища, принадлежащие океану: кораллы невиданных цветов, невероятные скалы, покрытые тончайшей паутиной водорослей, и существа, которых невозможно описать. Там, глубоко под водой, существует иной мир, скрытый от тех, кто живет на суше. Тот, кто сумеет туда попасть, познает непостижимые тайны.

Он посмотрел вверх: у них над головами пролетали морские птицы, оседлавшие теплый ветер.

«К нему возвращается зрение, — подумал Эши. — Благодарение богам».

— Но мои глаза не замечали подводных чудес, им были уготованы ужасы морского дна. Я знал, что увижу опустошение, но даже представить себе не мог, какими страшными будут открывающиеся передо мной ландшафты. Тартечор, великий город митлинов, жемчужина морей, был в считанные секунды сметен могучим течением. Вместе с ним погибли сотни тысяч душ, живших там, все они превратились в испарения и пену. Когда я дышал водой возле этого места, я знал, что вдыхаю мертвых. Впрочем, к жителям Тартечора было явлено милосердие. И хоть вид его наводил ужас — ведь на месте богатого города остался лишь вечно движущийся песок, — он не шел ни в какое сравнение со зрелищем, открывшимся мне возле Серендаира. Там, где раньше высились горы, расстилались равнины и журчали ручьи, теперь валялись груды мусора, расплавившиеся статуи, обломки каменных врат, высеченных в огромных скалах. Здесь и там вздымались искореженные руины, гордые башни замков превратились в песок. Люди построили волноломы и дамбы в тщетной попытке предотвратить неизбежное. — Маквит печально улыбнулся и покачал головой. Наверное, ими руководил Гектор. Мой сын до самого последнего момента засыпал песок в мешки.

Древний воин замолчал.

Солнце поднялось над горизонтом и не торопясь продолжало свое движение по небосклону, а Эши с Маквитом все так и стояли на вершине обдуваемого всеми ветрами утеса. Древний герой наклонился, собрал пригоршню песка, некоторое время задумчиво смотрел на него, а потом пропустил сквозь пальцы.

— Если ты знаком с обычаями лирингласов, то знаешь, что мы хороним наших мертвых, сжигая на погребальных кострах, чтобы ветер развеял их прах под звездами. Мы поем о жизни умерших, об их мечтах, достижениях и удачах. Гектор был замечательным человеком, героем, достойным песни. — Маквит глубоко вздохнул. — Но я не мог развеять его прах, чтобы он поднялся к звездам, не мог найти тело и сжечь на погребальном костре. Я видел лишь разрушенные горы и руины, доходившие почти до самой поверхности моря. И пепел. У меня ушло немало времени, чтобы пройти по морю от одного края мира до другого, а течение все еще несло тучи пепла, замутившего воду, осквернившего ее бренной землей. Как я мог найти Гектора среди этого мусора, среди густой серой пелены? Я не мог спеть реквием собственному сыну, как же петь его по кому-то другому?

Двое мужчин долго стояли, прислушиваясь к завываниям ветра и погрузившись один в размышления, а другой в воспоминания. Неожиданно Маквит бросил быстрый взгляд на север:

— Он приближается.

На северном побережье

«БАСКЕЛЛА» бросила якорь, когда солнце находилось в зените.

Лицо сенешаля, еще более высохшее и недовольное, чем обычно, помрачнело: корабль, встав на якорь, плясал на волнах. Крепнущий ветер обещал в скором времени бурю.

Он вытащил подзорную трубу и навел ее на мыс, чтобы еще раз внимательно осмотреть береговую линию.

— Где же ты, Рапсодия? — пробормотал он, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть в полосе прибоя, над которой клубился туман, темнеющий по мере того, как в небе сгущались тучи.

«Она мертва, — с горечью ответил демон, — она для тебя недоступна. В последний раз говорю: забудь об этом безумии, вернемся домой».

Майкл лишь крепче сжал поручни, наклонился вперед и во всю мощь своих легких выкрикнул ее имя, которое тут же подхватил ветер.

В глубине пещеры Рапсодия, сидя на уступе, сантиметр за сантиметром отбивала наконечником стрелы кусочки вулканической породы. Вдруг ей показалось, что ветер шепчет ее имя.

«Это все соль, — подумала она, наматывая волосы на сломанную арбалетную стрелу. Она не сводила с глаз с кружащегося в водовороте, постепенно распадающегося тела. — Завтра. Мы выберемся отсюда завтра». До этого она всячески избегала подобных мыслей.

А потом она вновь услышала голос, полный гнева и безумия:

— Рапсодия! Я иду к тебе! Я знаю, что ты здесь, я тебя вижу! Сегодня или завтра мы снова будем вместе! Рапсодия!

Она крепче прижала к груди свой импровизированный плот. Постепенно ее страх перешел в нерушимую уверенность:

«Пока я жива, этого не будет».

50

Котелок

ШЕЙН ОГЛУШИТЕЛЬНО храпел в своей комнате, оставив надежду поужинать с Теофилой, и вдруг во сне у него возникло диковинное ощущение, будто кто-то лижет большой палец его ноги.

Не просыпаясь, он отдернул ногу, но обнаружил, что ее крепко держат.

Кандеррский мастеровой попытался открыть глаза. Когда ему это удалось, его охватило возбуждение, начинавшееся в паху, где оказалась чужая рука, чувствовавшая себя там как дома.

Он слегка приподнялся на локтях, увидел склонившуюся над ним фигуру, голова которой находилась у него между ног, и вновь опустился на постель.

Женская рука отбросила в сторону одеяло, появилась маленькая темная голова. С улыбающегося лица на него смотрели черные глаза.

— Шшш. — Женщина приложила палец к губам, а затем провела руками вдоль его бедер. — Извини, что опоздала.

Из горла Шейна вырвались слова, смысл которых было невозможно разобрать.

Теофила вернулась к прерванному занятию.

Шейн уронил голову на подушку, сдаваясь под напором изумительных ощущений. Потолок неожиданно приобрел необычный цвет — это кровь отлила от мозга, устремляясь к нижним частям его тела. Желание, которое он так долго сдерживал, вырвалось из самых глубин его существа. Прошло всего несколько мгновений, но он уже окончательно проснулся.

— Теофила…

Ее действия стали еще более энергичными, казалось, она хотела заставить его молчать. В паху Шейна вспыхнул огонь, в голове зашумело, словно она вдруг стала существовать отдельно от остального тела. Он глупо застонал, когда Теофила неожиданно отодвинулась и замерла всего за несколько мгновений до того, как он полностью потерял контроль над собой. Переполнявшие Шейна эротические ощущения сменились острым чувством вины и смущением: Теофила поняла, насколько быстро он подошел к самому краю после совсем короткой любовной игры. Он попытался заговорить, принести извинения, но обнаружил, что его рот запечатали ее губы, горячие, точно печи для плавления стекла.