Леди и война. Пепел моего сердца - Карина Демина

Мы ждем штурма.

Меррон не знала, как долго она пробыла взаперти. Наверняка, долго. Иногда приносили еду, воду. Ведро вот не забирали, но Меррон к запаху притерпелась. Да и вообще, выяснилось, что привыкнуть можно ко многому.

К холоду. К зудящей коже. К соломе. Грязному одеялу.

Злости.

Причем, злость была иррациональной — сколько Меррон ни пыталась найти виноватого, всякий раз приходила к выводу, что сама дура.

Время от времени злость сменялась отчаянной надеждой на спасение. Меррон пересаживалась к двери, прижималась щекой к сырому дереву и начинала слушать тишину. Хотелось уловить в ней шаги.

И чтобы дверь открылась и ей сказали:

— Все будет хорошо…

Или хотя бы:

— Ты свободна.

Однажды она шаги услышала. И дверь открылась, вот только сказали:

— Вставай.

Встала, пошатываясь от внезапной слабости, заслоняясь ладонью от факела. После долгой темноты свет причинял боль. Из глаз сыпанулись слезы, и охранник сказал:

— Побереги. Еще наплачешься.

На сей раз один. И расслаблен. Не считает Меррон за противника… верно, что не считает. На ногах она с трудом держится, но с каждым шагом — все уверенней. Охранник не крупный. И без доспеха, разве что в куртке из бычьей кожи, на которую заклепки нашиты. Так это для красоты больше… был бы у Меррон скальпель…

Скальпеля не было.

В комнате, где с прошлого визита Меррон ничего не изменилось. И Малкольм прежний, тот, новый, который имеет привычку по лицу бить. Сегодня, правда, без доспеха, зато в алой куртке с двумя рядами золоченых пуговиц. И сапоги высокие, до середины бедра. С каблуком.

— Здравствуй, Меррон. Ты почему плачешь? Тебя кто-то обидел?

— Н-нет… там темно.

— И страшно?

— Да.

— Так страшно, что ты не будешь больше упрямиться? Ты ведь не хочешь вернуться в камеру?

Меррон совершенно искренне замотала головой. В камеру она не вернется.

— И будешь помогать?

Она кивнула. Пусть думает, что со страху дар речи потеряла.

Нет, ну и вправду дура же! Как она могла подумать, что этот нелепый человечишко, который пытается казаться выше, и вправду способен улучшить мир? Он только и умеет, что говорить.

— Сейчас тебе нужно умыться. И переодеться. От тебя плохо пахнет.

Естественно. Как еще может пахнуть от человека, который проторчал несколько дней в каменном мешке? И умыться Меррон будет рада… вот только мыться пришлось под присмотром Малкольма.

— Знаешь, — он сидел в кресле, потягивая вино, и выглядел при этом крайне довольным жизнью, а еще смешным. Кресло было чересчур большим, а поза — картинной. — Хорошо, что ты не пытаешься соблазнить меня.

Что? Соблазнить его? Да Меррон вырвет, если он попытается к ней прикоснуться.

К счастью Малкольм не пытался.

— У тебя все равно не вышло бы. Ты на удивление некрасива.

Спасибо, Меррон об этом уже сообщали. Неоднократно.

А платье оказалось черным из плотной жесткой ткани. Меррон не сразу поняла — тюремное. Зато чистое. И вообще, жизнь почти удалась. Пообедать бы еще.

— Что я должна сделать? — она говорила тихо и глядя на собственные руки. Тетушка утверждала, что руки у Меррон изящные, наверное, единственное, что в ней изящного.

— Убедить своего мужа, что ты ему нужна.

— Как?

— Как угодно, — Малкольм отставил кубок и поднялся. — Просто учти, или он сложит оружие, или ты умрешь. Видишь, все просто.

Да уж, проще некуда.

И все-таки жаль, что у Меррон нет с собой скальпеля. А кусок мыла в рукаве — это несерьезно… как ей сбежать при помощи куска мыла?

Как-нибудь.