Механика вечности - Евгений Прошкин

Дверь не скрипнула, замок не заело. Прощай, образцово-показательный кошмар! Мне так и не удалось найти причину нашего развода. Я не выпускал Алену из поля зрения ни на секунду, вслушивался в каждую ее фразу, а потом анализировал слова до тех пор, пока они не теряли всякий смысл. Тем не менее, за прошедшие двое суток я не откопал даже и намека на грядущий разрыв.

По сравнению с субботой на улице заметно потеплело. Некоторое время я колебался: позвонить Мише сейчас, или сделать это после похода в редакцию? Суеверие одержало верх: сначала отдам романы.

До метро оставалось метров двести, когда рядом со мной затормозила черная «Волга» с тонированными стеклами и синим маячком на крыше. Не успела она остановиться, как двери синхронно открылись. Из машины выскочили двое крепких парней и уверенно заняли позиции по обе стороны от меня.

– Документы есть? – Без предисловий спросил тот, что встал справа.

– Нет, – быстро ответил я, даже не успев удивиться.

– В машину, – скомандовал незнакомец, царапнув меня по руке чем-то холодным.

Второй, мимолетно пробежавшись по моим карманам, как бы невзначай сжал мне локоть – совсем не больно, но пальцы, державшие ручку кейса, вдруг онемели, и чемоданчик очутился на земле. Единственным свидетелем этого события оказался милиционер на другой стороне улицы, но за происходящим он наблюдал с явным одобрением.

Машина стремительно набрала скорость и, выскочив на проспект, заняла левый ряд. Я сидел сзади, с обеих сторон зажатый твердыми бедрами похитителей.

– Я третий. Отработали. Возвращаемся, – монотонно напел в трубку лысый крепыш в коричневом пиджаке, развалившийся на переднем сидении. – Как? – Бросил он, не оборачиваясь.

– Чистый, – доложил тот, что меня обыскивал. – Сундук не смотрели.

Лысый удовлетворенно кашлянул и потерял ко мне интерес. Собственно, интереса и не было, он даже не удосужился глянуть, того ли они взяли.

Только сейчас я испытал настоящий испуг. Постовой к захвату отнесся спокойно, и это означало, что я попал в руки правосудия, а не загадочной русской мафии, о которой известно лишь то, что она существует.

– Вы кто? – Осмелился я наконец спросить.

– А разве я не представился? – Искренне удивился тот, который спрашивал документы. И широко, как Гагарин на фотографии, улыбнулся. – Оперуполномоченный лейтенант Орехов.

– Очень приятно, – сморозил я.

– Не зарывайся, не надо, – предупредил Орехов.

Сквозь затемненные стекла город выглядел по-вечернему умиротворенным. Его жителям не было никакого дела до черной «Волги», несущейся по полосе для спецтранспорта.

– Не жмет? – Участливо поинтересовался веселый опер. Он поднял левую руку и потряс ей в воздухе – вслед за ней потянулась и моя правая, и до меня дошло, что я сижу на коротком хромированном поводке наручников. – Браслеты не жмут, говорю? – Гаркнул Орехов мне в самое ухо. Он отчего-то заржал, хлопая себя по ляжкам твердыми блинами ладоней, и моя кисть угодливо задергалась в такт.

Поездка закончилась во дворе большого желтого дома на Петровке. Из машины мы вылезли втроем: я, Орехов и его шеф. Зайдя в здание через скромный, явно не парадный вход, мы поднялись по лестнице, и коричневый пиджак предъявил вахте удостоверение. После гудящего томления в лифте я очутился в начале длинного коридора с вытоптанной дорожкой. По обеим стенам шли ровные шеренги одинаковых дверей с латунными номерами и картонными табличками. Шрифт на них был таким мелким, что ни званий, ни должностей я разобрать не мог.

Дойдя до середины коридора, Лысый остановился. Карточка с фамилией на двери отсутствовала.

Комната смахивала на подсобное помещение – она казалась слишком неодушевленной даже для милицейского кабинета. Между казенными шкафами из ДСП был втиснут письменный стол, покрытый слоем пыли; сбоку, на свободном пятачке примостился стул с так называемым мягким сидением из грубой ткани. На широком подоконнике загибалось какое-то растение в треснувшем пластмассовом горшке. Под самым потолком на стене явственно проступал светлый прямоугольник от недавно снятого портрета.

За столом восседал грузный мужчина предпенсионного возраста с отечным лицом.

– Федорыч, забирай, – сказал Лысый, и Орехов расстегнул браслеты – сначала свой, потом мой.

Провожатые удалились, оставив меня наедине со следователем. Ожидая начала беседы, я неловко встал в центре комнаты, но Федорыч не торопился. Он продолжал сидеть, уставившись на мои ботинки, и, чтобы как-то о себе напомнить, я переступил с ноги на ногу.

– Знаешь, на кого руку поднял? – Вкрадчиво произнес он.

– Это какая-то ошибка.

– Плохо играешь, – помедлив, заметил Федорыч. – Что в чемодане?

– Рукописи.

– Показывай.

Он брезгливо потрогал папки и бросил их обратно. Потом осторожно, как сапер, простучал стенки кейса.

– А здесь? – Спросил он, встряхнув дискеты.

– То же самое.

– А в тетрадке?

– Сюжеты для будущих книг.

– Ташков, ты что, писатель?

– Балуюсь.

– Понятно. А в свободное от баловства время тачки уводишь, – сказал он с такой уверенностью, что мне стало тоскливо.

Миша – угонщик? Чушь. Он не способен, да и не было такого в моей биографии. Но что это за странный арест? Почему меня не допрашивают, не заполняют никаких документов? Будто с Петровки я прямиком поеду в лагерь.

Машинка лежала с самого края. Эту проблему она могла бы решить одним махом: прыг, и я дома. И Миша расплачивается за свои грехи самостоятельно.

– Ничего я не увожу, – заявил я, однако следователя это, похоже, не убедило.

– Конечно. Особенно вчера. Не увел красный «ЗИЛ-917», не разбил ему левый бок, а вечером не бросил его на улице Андреева.

– Я вчера с женой был. Весь день.

Следователь смерил меня взглядом и многозначительно улыбнулся.

– Если бы я вел твое дело, я бы тебе этого не сказал, по крайней мере, не сейчас. А так скажу. Вчера вечером тебя, пьяного в тесто, видели у метро «Коньково».

– Не может быть.

– Само собой, – дружелюбно отозвался Федорыч. – Я бы удивился, если б ты что-нибудь запомнил. По рассказам свидетелей, гражданин Ташков обливал прохожих шампанским и предлагал им взять у него автограф.

Ну, Мишаня! Все-таки не удержался, сволочь. На подвиги потянуло! И ладно бы еще нахамил кому-то, а то покататься захотелось! На чем? На спортивной тачке, ценой в добрую квартиру!

Я робко присел на стульчик. Машинка по-прежнему лежала на расстоянии вытянутой руки. Смываться нужно было прямо сейчас, пока меня не отправили в камеру. Я незаметно повернулся, чтобы схватить машинку одним движением. Потом надо успеть набрать дату и время. Если у толстяка хорошая реакция, то максимум, на что он способен, – это прыгнуть за мной, но дома, в две тысячи шестом, хозяином положения буду я, и уже ему придется доказывать, что он не верблюд.