Третий Лад - Родион Создателев

Один из пятидесятников, впившись в плечо предателя железной хваткой, когтистым ястребом; буквально пригвоздив его с напарником к забору... узрев кинжал в руках боярина, всё же обернулся к стрелецкому вожаку, вопрошая его глазами: держать? “Держи...” — ответили ему глаза Колодина.

— Хлебнёте ещё с ним лиха! — заверещал диким голосом Силантьев, напуганный дыханием приближающейся Марены. — Фамилие у него — за себя говорящее!

Польским пушкам не кланялся сотник Силантьев, однажды троицу агарян захватил в полон самолично, а сейчас... испужался. Боярин Лихой приблизился за два шага к забору, в его деснице сверкал клинок... Тёмная ночь плавно перетекала в серый рассвет, летом люди вставали рано, ещё до криков первых петухов; нужно было резвее свершить казнь предателя. Каратель резким рывком одёрнул полу лёгкого зипуна.

— Отведите меня подалее, — взмолился Силантьев, — не рядышком с домом казните, Никифор! Там мои дети спят, жёнушка...

Клинок кинжала ворвался в грудину предателя... глубоко, по самую рукоять, вспоров кожу и мясо, разорвав сердце искариота, обагрившись кровью изра́дника...

“Для продажной псины — кол из осины”, — рассуждал про себя царёв кравчий, протирая клинок от подлой крови...

Свершив дело, боярин Лихой поскакал во Дворец. На заднем дворе его хором в спину хозяина смотрела башка зверя с клыками. Глаза кабана были прикрыты, но всё видели... всё разумели. Утренний рассвет окрасил рыло лучами восходящего солнца. Ты ждал эту пору... и вот — час настал, Яков Данилович, — сказали клыки, — тебя не нагнать.

Живой ещё Государь проснулся так рано будто бы он и не спал вовсе. Отогнал от постели подьячего, потребовал привести к нему Поклонского.

— Игорёшка, что за топот гремит по Детинцу?

— Глебушка Куркин указ дал. Велел троекратно усилить охрану.

— Зачем?

— Не ведаю, батюшка наш.

— Разведай. И передай стремянным: пущай сапожищами своими не топают, черти!

— Передам, передам, — закивал головой Поклонский.

— Опричное войско ушло на Новгород?

— Сегодня выступают, кормилец.

Государь примолк на мгновение, пошамкал ртом и задал вельможе вопрос, не имевший простого ответа:

— Когда я уже помру, Игорёшка?

— Ба-а-тюшка наш!

Постельничий остался доволен беседой. У Царя оказался довольно вострый слух, а значит — рано ещё соборовать помазанника. Капризами балу́ет, смерть зазывает... Игорь Андреевич уже привык к таким проказам Властителя. В подвалах постельничий встретил кравчего. Он вцепился в рукав кафтана-охабня Лихого и утащил его на уединённый разговор — в укромный угол, где болтались туши освежёванных поросей, насаженные на крюки. Пла́менник, вбитый в стену, остался позади, в этом углу царил сумрак. Носы вельмож с шумом вдыхали спёртый дух подземелья: сырая твердь, сладковато-тягучий аромат мёртвых свиней... тлеющая смола от далёкого факела.

Постельничий нащупал на указательном пальце кравчего перстень.

— Камушек — дар Государя ведь, Яков Данилович?

— Именно.

— Яков Данилыч, прости старика.

— Которого точно?

— Меня, разумеется, — улыбнулся с грустинкой Поклонский. — Царь к тебе, как к родному сынку. Зайди проведать его, сделай милость, боярин любезный.

— Зайду обязательно. Истосковался я по своим повинностям. Когда ты ему целебный взвар подаёшь, Игорь Андреевич, утром иль вечером?

— Три раза даю за день, а то и четыре.

— Уважь меня, боярин. Перед ве́черей... дозволь мне поднести Царю целебный напиток?

— Разумеется, Яков Данилович!

— Я с Алёшкой Новожиловым подойду. Стольник поднесёт взвар и уйдёт. Толковый он парень — десница моя на кухне. Желаю поднатаскать его за высочайшими заботами.

Не готовится ли кравчий к смене должности в близком грядущем, — рассуждал Поклонский, — с Калгановыми что ли он задружился?

— Ещё разговор, Игорь Андреевич. Князя Василия Милосельского... давно видел?

— Видел недавно.

— Чумной он какой-то ходит последние дни. Ересь городит, вопросы задаёт несуразные. Захворал, видать. Либо разумом тронулся. От летнего зноя и от досады... по ускользающему от его фамилии Трону.

— Да навроде здоровый был. Не скажу за него ничего странного.

— Ещё скажешь, — усмехнулся кравчий. — Бывай, Игорь Андреевич. Я на кухню пошёл.

Постельничий ничего не сразумел из такого разговора. Он боярину сказывал про отеческую любовь Государя, а кравчий ему твердил — про князя Василия Милосельского.

“Один про Фому, другой про Ерёму“, — вздохнула царёва нянька.

Склонив голову, Поклонский побрёл из подвала наверх. Сладенький запах поросячьих тушек дурманил голову до тошноты. Страстно желалось вдохнуть полной грудью свежего воздуха. Пусть и знойного, липневого.

Яков Лихой вошёл в коридор, который вёл к царской кухне. Мимо него проскочил странный человечек в холщовой рубахе, скользнул по нему лядащим взором, и скрылся из виду. Кравчий замер на месте.

“Усмирил одну крысу — ещё одна выползла!“ — осатанел Яков Лихой, истово сжал кулаки, обернулся назад... и увидел, что к нему направляется Еремей Иванович Калганов: согбенный, опечаленный, весь униженный из себя и весьма оскорбленный.

— Здравствуй, дьяк, — поприветствовал гостя Лихой.

— Яков Данилович, пройдём... в твою горенку, — залебезил сухим языком Еремей Калганов.

— Выходит — грудину не желаешь чесать?

Мимо прошмыгнули два чашника, потом прошли три бабы в жёлтых сарафанах, они принялись гнуть хребты, кланяясь по очерёдности: дьяку Торгового приказа, царскому кравчему. Только бабы скрылись на кухне, как мимо собеседников проплыли два жирных кухаря. Стряпники также поспешили согнуть спины в глубоких поклонах перед младшим из братов Калгановых.

“Да что ж такое! — возмутился воложанский дворянин. — Как дело свершится — треба будет с этими поклонами что-то решать! Проклятущее рабство рыжими гвоздями навечно засело в холопских душах! Калёными щипцами начну те гвозди тягать!“

Мимо собеседников прошла пятёрка стольников. Они тоже не дурни — резво поспешили выказать наиглубочайшее почтение представителю рода Калгановых, грядущему царственному роду! У Якова Лихого имелось время в достатке, чтобы продолжить мысль о рыжих гвоздях. Но вдруг в его беспокойной голове раздался другой голос, заговорила иная сторона души, которая верховодила им в последнюю пору. “Куда ты прёшь, Яшка-дурашка, на что покушаешься, окаём? Им этого самим надобно... Рабу — хозяин требуется. Холопам — господская воля... да нагайка лихая, топор-батюшка да матушка-плётка. Иначе — забалуют. С пути-шляху собьются. Они сами не ведают... чего им надобно. Российская смута — кровавая, но навсегда лишённая разума. Ради чего бунтуете, верижники? Каких прав желаете заполучить? Ни лешего они не желают, Яшенька, ни пса, ни иного хрена! Недавний раб, томимый вольностью, смутится, Яшка, возропщет! И