Тарра. Граница бури. Летопись вторая - Вера Камша

Обычно Родольф просто тихо напивался, глядя все более оловянным взглядом в закопченный потолок и бормоча под нос какие-то вирши, но порой на него накатывало, и поэт приставал с малопонятными рассуждениями к ни в чем не повинным людям; если же его пытались вывести, начинал упираться, как кот, который знает, что его сейчас ткнут носом в сотворенное им безобразие. Хозяин «Рыси» смекнул, что проще сунуть выпивохе стопку самой паршивой царки, после чего тот преспокойно уснет, а назавтра включить выпитое в стоимость очередной принесенной вещицы. Короче, Глео никому особенно не мешал, и, когда дверь распахнулась и в «Рысь» ввалилось человек восемь тарскийцев и спутавшихся с ними таянцев, хозяин и не подумал выставить поэта.

Вошедшие шумно уселись за лучший стол и потребовали вина. По всему выходило, что они намерены гулять всю ночь — сигнал «тушить огни» на них явно не распространялся. Харчевник разрывался между желанием не ударить лицом в грязь перед столь значительными гостями и боязнью, что те, именно из-за своей значительности, уйдут не заплатив. Рассудив, однако, что, будучи недовольны, годоевцы могут заведение спалить, а его самого повесить, бедняга решил пожертвовать царкой, а не головой. Гости пили и становились все шумнее.

— Да здравствует наш Михай! — заорал один, высокий и плечистый.

— Виват! — грохнули остальные. — Мы еще вздернем проклятого маринера на его собственной мачте!

— Вверх ногами, — добавил вертлявый таянец, услужливо подливая приятелям чужой царки.

Тарскийцы заржали и выпили. Другие гости оглохли, но не все.

— Не сметь трогать Рене! — взревел поэт и грохнул кружкой об стол. Обожженная глина треснула, дешевое красное вино разлилось по скатерти.

— Чего? — Тарскийцы от подобной наглости обалдели. — А ну повтори!

— И повторю! — Глео был решителен и отважен. — Вы? Вы, отребье, вздернете Рене Арроя?! — Поэт громко и оскорбительно захохотал, и хохот этот раздался в кромешной тишине. Все собравшиеся в «Коронованной рыси», за исключением двух вышедших на добычу тараканов, замерли, но поэту море было по колено. — Вы? — повторил он еще раз. — Да Рене из вашего поганого Годоя рыбный суп сделает!

— Я сейчас заставлю этого пьяницу съесть его собственный язык! — Плечистый тарскиец поднялся с места, но Глео с неожиданной ловкостью вспрыгнул на стол. Этого ему, видимо, показалось недостаточно, и он, широко шагая и почти не качаясь, прошелся по шести столам, расшвыривая тарелки и опрокидывая бутылки, и перебрался на высокую стойку, отбросил ногой мешавшие полотенца и, завывая, продекламировал:

Ужель великая Таяна

Во власти гнусных чужаков?!

Пускай я первой жертвой стану,

Но я восстану на врагов.

Меня убьют, но кровь поэта

Разбудит спящие сердца.

Во имя вольности и света

Мы будем биться до конца…

Прозвучал одинокий выстрел: пришедший с тарскийцами услужливый таянец разрядил пистоль Родольфу в грудь. Поэт пошатнулся, но выпрямился и неожиданно чистым звенящим голосом выкрикнул:

— Стреляете?! Значит, боитесь! Люди! Они боятся! Меня! Вас! Гелани! Нас больше! Всех им… не перестрелять!.. Рене придет! Бейте их… бейт… — Последнее слово захлебнулось в крови, хлынувшей у Родольфа изо рта на видавшую виды рубаху. Глео пошатнулся и мешком свалился на пол.

И тут высокий нескладный парнишка, разносивший кружки с вином и заказанную снедь, поднатужившись, поднял тяжелый казан с кипящим жирным супом и с криком: «Ребята! Бей!» — выплеснул обжигающее варево в лицо убийце. Тарскийцы схватились за шпаги, но парень отскочил в сторону, зато двое дожидавшихся своей похлебки ночных возчиков с ревом подхватили дубовую скамью и обрушили на головы годоевцев. А разошедшийся поваренок выскочил на улицу и завопил: «Лю-у-у-у-уди! Сюда-а-а-а!!!»

3

— Адмирал!

— Ягоб? Прости, задремал…

— Когда ты последний раз ложился?

— Неважно. Ты что-то хотел сказать…

— Они перебрались в летний лагерь. Проклятый, как же здесь сейчас мелко.

Оба маринера уже лет десять понимали друг друга с полуслова. Вот и сейчас Ягобу не нужно было объяснять, что, если б позволила глубина, лагерь арцийцев можно было бы разнести из корабельных пушек, но в эту пору на юг от Гверганды к берегу не то что большой корабль, баркас — и тот не подойдет. Вот если б поднялся хороший шторм, такой, какие раз в десять или пятнадцать лет накатывают в месяце Волка, когда бесчисленные водяные горы заливают пляжи, выворачивая имевшие глупость вырасти слишком близко от моря деревья, и докатываются до Зимней гряды!

— Чего б я не дал за хороший шторм, — проворчал Ягоб.

— Погоди, — Рене потряс головой, — тут что-то есть!

— Что тут может быть? — махнул рукой маринер. — Шторм как баба, приходит, когда ей приспичило, а не когда тебе нужно. Разве что попроси своего попа, авось намолит…

— Ягоб, — голос Рене странно зазвенел, — мне надо побыть одному…

Капитан «Осеннего ветра» кивнул и исчез. Он знал Арроя и понял, что Счастливчику в голову пришла какая-то мысль. Скорее всего, безумная, а это значит, что у них появился шанс.

Шаги затихли, и Рене негромко окликнул:

— Флорентин, ты мне нужен!

— Разумеется, — отозвался жаб, — наш союз подразумевает…

— Послушай, — адмирал был не склонен вступать в длительный кокетливый разговор ни о чем, каковые философский жаб обожал, — что ты знаешь об Агае?

— Об Агае? — Жан-Флорентин соизволил удивиться. — Зачем это тебе?

— Сам не знаю. Давай вспоминай!

— Мне нужны объяснения. — Оставленный без привычной порции лести жаб был настроен сварливо. — Меня оторвали от размышлений о первичности сознания над…

— Извини. Жан, я, кажется, задремал и почувствовал присутствие какого-то существа и отвращение моря и земли к этому существу. Луна вдруг оказалась на ущербе…

— Что?! — воскликнул жаб, придя в неподдельное волнение. — Так вот это где!

— Что именно?

— После битвы, в которой погибли прежние боги Тарры, их дети и их воины, у новых хозяев этого мира возникли трудности с телами убитых. Победители боялись предавать погибших земле, которая была ими создана, равно как и море, и воздух, и даже огонь. Светозарные не хотели рисковать, и их можно понять. Боги обладают удивительной способностью к самопроизвольной регенерации, именуемой обычно непосвященными воскресением. — Жаб посинел: разговор был ему неприятен. — Найденное решение было изящным по сути и отталкивающим по форме. Боги нашего друга Романа вызвали откуда-то чуждое Тарре существо, которое и пожрало трупы, после чего его усыпили. Не исключено, что намереваясь при необходимости использовать снова. Тарре это создание отвратительно, и потому в месте его упокоения идет вечный спор между водой и землей. Каждая из стихий стремится избавиться от спящего, но не может.