Ледобой. Круг - Азамат Козаев

– Чего уставился?

– Вставай, – усмехнулся, протянул руку.

– Сама, – шатаясь, поднялась, уковыляла в крепость.

Ладная девка, цельная и звенящая, как сухой клен. И полыхает так же – вся и сразу, не то что сырой топляк. Но тут налетел ветерок, и ворожец потянул носом. Оглянулся, подошел ближе к пепелищу, присел и расхохотался. Едва не упал.

– Что? Что, старый? – Ясна встретила у самых ворот.

– Нашей дурехе жить надоело. Не знает, что еще придумать, дабы поскорее покинуть белый свет.

– Что еще учудила? Сивый прошел – ничего не поняла. Как будто зол… а как будто и нет… в общем, такой, как всегда. А девонька шатается, за щеку держится. Перепало?

– Мог и убить, – улыбнулся ворожец. – Никогда не догадаешься, до чего додумалась.

Ясна нахмурилась. Что еще натворила бедовая голова?

– На тризное пепелище нагадила. Дескать, вот тебе пепелище матери, вот тебе пепелище соратников!

– Как нагадила?! – опешила ворожея. Уму непостижимо. Такое даже в голову не придет!

– Как? – усмехнулся верховный. – Сочным задом. Села и нагадила. По-большому и по-маленькому.

– А ведь на самом деле мог убить.

– И был бы прав. Но одно ясно – если теперь сердце не вырвал, не станет и впредь. Сивый, ровно ледяная глыба в море, с пути не отвернет; толстый лед ломает как хрупкий. А с Верны глаз лучше не спускать.

Ночью осквернительница тихонько выскользнула из овина, неслышно, как мышь, прокралась к амбару и нырнула внутрь, благо дверь, загодя смазанная, даже не скрипнула. Днем, пока не было Безрода, запомнила, где расположено его ложе, сколько шагов между ним и дверью, какой стороны держаться. Меч отобрали, ножа не оставили, но полена хватит за глаза. С увесистой четвертиной скользнула к ложу – Сивый, наверное, умаялся за день, десятый сон видит, – шорхнула ногой о землю, чтобы уж наверняка и, крякнув, опустила дровье на спящего.

А ничего. Когда-то слышала, вои шутили друг над другом – подкрадутся в полной темноте, медом дрыхнущего товарища вымажут да перьями обсыплют. А тот, не будь дурак, мог в ответ подшутить – положит вместо себя тюфяк, мажьте медом соломенное чучело, друзья. Этот не озаботился даже шуткой – ни тряпки, ни чурбака на ложе, только голос откуда-то из угла:

– Не спится?

Едва не матернулась, выронила дубину. Вот ведь сволота! Ну до чего сволочь! Лежит в уголке, вещает из темноты. Как догадался?

– Ну и тварюга же ты, Сивый!

– Есть немного.

Верна опустилась наземь, несколько раз глубоко вздохнула:

– Подойди ко мне, Безрод.

– Не-а, – прилетело из темноты. – Драться будешь.

– Смеешься, – горько усмехнулась. – Давай смейся, имеешь право. Как узнал, что приду ночью?

– Скрипела дверь, скрипела, а тут нате вам, перестала.

– И это заметил.

В темноте зашуршала солома, валкие шаги развезли амбарную тишину, Сивый присел рядом. Верна жадно потянула носом. От Безрода тонко несет угольной копотью, наверное, в волосах дым остался, и острым мужским потом, только не застарелым и вонючим, а свежим, пряным и волнительным. Глаза промокли, сцепила зубы, лишь бы не зареветь, и почему-то отвернулась. Все равно ведь темно.

– Мокрость развела.

– Как узнал? – всхлипнула.

– Дыхание таишь, слезы держишь.

– Говорю же – сволочь! Ты хоть понимаешь, что я сегодня сделала?

– Чего же не понять: нагадила на пепел моей матери. – Безрод говорил задумчиво-тяжеловесно. Эти тона Верна никак не могла понять: никогда не угадаешь, в каком Сивый настроении. Таким голосом мог рассказывать Рыжику на ночь сказку, а мог вскочить на Теньку, буркнуть: «Не добил кое-кого» – и умчаться. И все одинаково равновесомо. Сейчас прибьет или позже?..

– Нагадили бы на пепел моей матери – горло порвала!

– Ага, порвала бы, – равнодушно согласился Безрод.

Смеется, что ли?

– Я… тебя… все равно… изведу! – Дабы не казаться пустопорожней болтушкой, выплюнула каждое слово, ровно камень во рту держала. – Все равно изведу.

Ждала, что спросит. Промолчал. Ну спросил бы, отчего окрысилась, как на кровного врага, спросил бы, почему Гарьку спровадила на тот свет! Спросил бы, как жила после поляны у города Срединника! Не сказала бы ни слова про страшного жениха, но хоть поговорили бы! Волосы отросли, длинные уже, взял бы в руку, намотал на ладонь, притянул к себе… Губы зажили… глаз, правда, кровью налит, вокруг почернело, ну и что…

Верна вскочила и решительно пошла прочь из амбара. Вдогонку полетело насмешливое:

– Дровину не заберешь?

– Подавись этой деревяшкой! – хлопнула дверью и была такова.

– В живых оставил. Не тронул. – Ворожец присел на колоду рядом с Безродом, отхлебнул из укупорки. – Решил для себя что-то?

– Дурное дело нехитрое. – Сивый отмахнулся. – Успею.

– Девка дни считает, ждет чего-то. Не слыхал?

– Нет.

– Через три дня что-то станется, и того, что грядет, Верна боится пуще смерти.

Сивый вперил взгляд в бескрайнее небо, коротко хмыкнул.

– Боится настолько, что жаждет умереть?

– Оттого и бегает за Костлявой, окликает, лишь догнать не может.

– Три дня, говоришь?

– Сам слышал.

Безрод помолчал, повернулся к Стюженю, и ворожец против воли отпил браги.

– Надоест ей меня злить, как бы глупость не сделала.

Верховный согласно кивнул:

– С завтрашнего дня за ней нужен глаз да глаз.

– Особенно по ночам.

– Уж это сам как-нибудь. – Ворожец развел руками. – Твоя баба, тебе и стеречь.

– Как Тычок?

Стюжень отвернулся, поджал губы, вздохнул.

– Чем дальше, тем более становлюсь уверен – Верна и Тычок ровно веревкой связаны. Ну не можем со старухой вытащить его с Той Стороны, не получается! Мы ворожцы, а не боги! А Ледован балагуру в глаза не смотрел, за руку не брал, не вынесет старый потустороннего холода. Порубишь Верну, вырвешь из нее сердце, считай, Тычкову жизнь оборвал.

– Тащи мертвецкое из дуры, вытянешь и Тычка, так выходит?

– Все-то вам, Ледовановым последышам, ясно! – Верховный взъерошил Безродовы лохмы. – Вон гляди, как зарос! Подрезать бы. Ходишь, чисто зверь какой!

– Последний раз Гарька подрезала. – Сивый взял у старика укупорку, хлебнул браги, впрочем едва ли распробовав – даже не поморщился.

– Устал, бестолочь? – Не о сиюминутной усталости говорил ворожец.

Безрод молча кивнул, поднял глаза в небеса: