Ледобой. Круг - Азамат Козаев

– Спросил бы Верну, отчего все так случается, только не ответит. Знаю, не ответит. До третьего дня станет меня на смертоубийство подвигать, а не скажет.

– Недолго осталось. Узнаем.

Ночью Верна тихо выбралась из овина, в тени скользнула к углу, оглянулась туда-сюда, и хоть не было на небе луны и темнота кругом стояла кромешная, крадучись перебежала к дружинной избе. С колом в руке поднялась на одну ступеньку, на вторую и едва не споткнулась обо что-то. Сердце в пятки ушло, показалось – летит носом вперед, прямиком в дверной косяк. А чьи-то руки крепко ухватили и поставили на ноги.

– Жива? Не спится?

– Какая же ты сволочь! – Давно не виделись, целый год жила иными заботами и тревогами, успела позабыть, каков бывший муж на деле. То ли восхищение выдохнула в ночное небо, то ли испуг.

– Если к Тычку, так ему худо. Был приступ.

– А я… ну…

– Кол зачем?

Верна с шумом выдохнула, бурля от негодования, бросила кол. Собралась было сбежать с крыльца прочь, но Безрод остановил. Давно не прикасался.

– Сядь.

Опустилась рядом, насупилась.

– Я не подпущу тебя к старику.

– Не хотела бить насмерть, – буркнула. – Расковыряла бы рану, только и всего.

– Сущие мелочи, – усмехнулся Безрод. – Пустить кровь старику на последнем издыхании.

– Да, я плохая! Вот она я! Чего ждешь? Сверни мне шею, как умеешь, и дело с концом!

– Дура, – прошелестел Сивый. – Все равно не убью.

– Убьешь! – злорадно прошептала Верна. – Еще как убьешь!

– С Тычком не получится, с Ясной не выйдет. Даже близко не подойдешь. Все остальные не по зубам.

– Ненавижу!

Тряхнула головой, соскочила с крыльца. Отбежала на середину крепостного двора и крикнула во всю мочь:

– Ненавижу! Всех ненавижу, и тебя больше всех!

Бабка Ясна тихонько приотворила дверь, вышла на крыльцо, села рядом.

– Дуреха, ой дуреха!

– Все слышала?

– Этот крик глухой услышит. Не в себе девка. Жить не хочет.

– Рано, – буркнул Сивый. – Тычка за собой утащит.

Ворожея поерзала, устраиваясь поудобнее, закряхтела и вдруг ойкнула.

– Что такое?

Вместо ответа старуха нашла в темноте Безродову ладонь и положила на место, где только что сидела. Рука легла на дощатое крыльцо, только донельзя странным вышла на дереве льдистая изморозь, будто иней на траве в первые заморозки.

– Сама в Потусторонье катится, Тычка за собой тянет!

– Не скатится. – Безрод погладил старуху по руке. Все бросила, сюда примчалась, а притворялась нелюдимой и холодной, как этот иней. – И Тычка не утащит. Ты бы глотнула браги, согреешься…

«Два дня», издалека Стюжень показал Безроду два пальца, тот кивнул. Через два дня станется то, от чего Верна бежит-бежит, да убежать не может. На рассвете тихонько улизнула на берег. Сивый проводил бывшую мрачным взглядом. Не спал, все видел. К пристани побежала, на Гюста понадеялась, дескать, не один убьет, так другой. Напрасно. Кормщика на граппре никому не обмануть. За волосы приволок в крепость, руку заломил.

– Заметил, босяк, – спрашивал ворожец Безрода, оба сидели на колоде, будто на праздничной лавке. – Сама на себя руки не накладывает, хотя казалось, чего уж проще? Уйди в море, пока хватает сил, да назад не вернись. Или заберись на скалы, да сигани вниз. Так ведь не делает!

– Не может, – с колоды виден весь двор. Вот бабка Ясна идет к печи с кадкой теста, Гюст правит меч на крыльце дружинной избы, Верна стоит в дверях овина, косит туда-сюда хитрым глазом. – Что-то держит.

– Смогла бы? Как думаешь?

– Одно дело себя жизни лишить, совсем другое – ринуться в драчку и схлопотать меч.

– Обещалась кому-то. – Стюжень, глотнув браги, вытер усы и бороду. – Обещалась живой и невредимой. А если кто-то убьет, не ее вина – так вышло. Слово не нарушила.

– А если жизни себя лишит – станет клятвопреступницей? – усмехнулся Безрод.

– Да.

Оба понимающе переглянулись. Думай, гадай, в каком случае девки обещаются кому-то.

– А избавить ее от клятвы ты не можешь, даже если захочешь.

– Не хочу, – холодно прошелестел Сивый, перевел взгляд на Верну и поджал губы.

Два дня, всего два дня…