Возвращение - Геннадий Ищенко

Машеров переехал с семьёй в Москву через двенадцать дней после похорон, а в первый раз мы встретились в субботу, четвёртого января. Уже прошёл внеочередной пленум ЦК, на котором решился вопрос его членства в Политбюро, а я десять дней назад стал отцом. Он поздравил меня и спросил, какой вес у дочери.

– Три двести, – ответил я. – Для девочки хороший вес. Прекрасный ребёнок: ест и спит. У меня дети были беспокойнее, правда, оба мальчишки. Пётр Миронович, вы не скажете, чем закончилось расследование? А то Брежнев не хочет говорить.

– И правильно делает, – сказал Машеров. – Дружба не основание для того, чтобы он выдавал тебе государственные секреты. Есть общее правило, что знание каких-то тайн не даёт права знать их все. Зачем тебе это? Слышал поговорку, что крепче спит тот, кто меньше знает. Это как раз для тебя.

– Я буду спать хуже. Это ведь не любопытство! Моя жизнь напрямую зависит от вас и Брежнева. Если с вами что-нибудь случится…

– Ты уже достаточно известен, чтобы не тронули.

– Вы сами верите в то, что сейчас сказали? Долго ли организовать фатальную случайность? Я слишком много знаю и гуляю на свободе только благодаря личным связям. Уйдут Брежнев и Косыгин, заменят Семичастного, и что тогда? Придут новые люди, для которых моё имя – это только набор букв. Я достаточно долго прожил, чтобы понять простую истину: чем выше по лестнице власти забирается человек, тем меньше он руководствуется человеческой моралью. Его собственное окружение не в счёт. К счастью, я стал для Брежнева своим, иначе мы бы с вами сейчас не разговаривали. Нет человека – нет проблемы. Этим ведь руководствуются не только на Западе. А оправдание всегда под рукой – это интересы государства. Если раньше могли где-то изолировать, то сейчас уже нет! И пользы от меня для Проекта немного, и известность мешает. Не дай бог узнают! Проще мне чем-нибудь отравиться или упасть с лестницы.

– Значит, я, по-твоему, тоже аморальный тип?

– Бросьте, Пётр Миронович! Вы прекрасно поняли, о чём я сказал, и знаете, как я к вам отношусь. Вы во многом исключение, поэтому я к вам и пришёл. И сейчас я хочу знать, вычистили ли Комитет и есть ли в покушении заграничный след.

– По обоим вопросам «да». И в Комитете кое-кого арестовали, в том числе и в руководстве, и есть след на Запад. Расследование не закончилось, а больше я тебе ничего не скажу. Не имею права, да тебе и не нужно.

– Вы приехали один? Я имею в виду не семью, а команду

– Кое-кого взял, может быть, позже возьму ещё. С Юрковичем встретишься.

– С полковником? Это хорошо.

– Он уже имеет генеральское звание.

– Меня хоть не брали в армию, звание по погонам разберу.

– Он надевает эти погоны только по праздникам. У меня к тебе вопрос. Почему до сих пор не вступил в партию?

– Да как-то не было необходимости. В той жизни рвался, а меня отшили. Потом уже уговаривали, но я передумал. А к чему этот вопрос?

– Ты ещё не наигрался в своих фильмах? Не хочешь поработать со мной? Не обязательно ставить крест на творческой работе, но на время отвлечься-то можно? На память не жалуешься?

– Не абсолютная, но неплохая. Что нужно делать?

– Вступить в партию и поступить в заочную Высшую партийную школу. Там, правда, требуется партийный стаж и опыт общественной работы, но это поправимо. С высшим образованием нужно учиться три года, но ты вполне мог бы уложиться за год, работая в это время у меня. Подумай хорошо. Если не будешь в этом году снимать фильмов, ничего не потеряешь, а свои возможности существенно увеличишь. Узнаешь всю систему изнутри, а это в дальнейшем может здорово пригодиться. Ты думаешь, что отдал тетради – и всё? Я, к твоему сведению, тоже не вечный.

– Я всю жизнь старался избегать руководящей работы!

– Никто не хочет трудностей, но ты ведь полез в режиссёры? А это и административная работа. Был бы просто актёром и выполнял бы чужие указания, так нет, захотелось самостоятельности.

– А что за работа?

– Мне нужно как можно быстрее проверить кадры Суслова. Я думаю, что такая работа тебе по силам, а у меня здесь мало опытных людей, которым можно полностью доверять. Суслов знал своих людей, и они его знали и побаивались. Теперь его нет, а я для них человек новый. Поэтому буду сильно удивлён, если не начнутся злоупотребления. С нашими правами это очень опасно.

– Об этом быстро узнают, – сказал я. – В мою сторону будут плевать. Скажут, что променял талант на место у кормушки. Для художника это смерть. Администратор может творить, если прорезался талант, творец не имеет права уйти в администраторы. Я готов вступить в партию и даже могу какое-то время помочь, так сказать, частным образом. Но никаких ВПШ и официальных должностей.

Когда я приехал домой, жена распеленала Машеньку и вдвоём с моей матерью с умилением наблюдала, как малышка дрыгает ножками.

– Быстрая будет! – довольно сказала мама. – Будет бегать туда-сюда. Всё, подвигалась – и хватит. Пеленай, а то застудишь.

Я вспомнил Машу из мультика с её «туда-сюда и обратно» и вздрогнул.

– Девочка должна ходить нормально, – сказал я обеим. – Помню, как этажом выше скакала одна почти до двенадцати ночи. Так и хотелось что-нибудь у неё оторвать.

– Где ты видел тихих детей? – спросила мама. – Я прекрасно помню, какие ты делал баррикады из мебели! А в твоём случае что-то отрывать надо было не ребёнку, а родителям за то, что они не уложили её вовремя спать. Чтобы дети никому не мешали, с ними нужно заниматься. А то, небось, уселись у телевизора, а девочку предоставили самой себе!

– Уела она тебя? – сказала жена, когда мама ушла. – Тоже мне воспитатель! И этот человек прожил восемьдесят лет!

– Тоже мне бином Ньютона! – ответил я. – А то я не понимаю таких простых вещей. Я и родителям что-нибудь оторвал бы, но когда в двенадцать часов ночи эта малая зараза забиралась на кресло, а потом прыгала буквально мне на голову или бегала с притопом… А я тогда работал и просыпался в пять утра. Не поспи нормально неделю-другую, я на тебя посмотрю. Рассудок говорит одно, а сердцу хочется другого. Когда были свои, я терпел. И возраст такой, что можно долго безнаказанно над собой издеваться, да и дети свои. Знаешь, за что терпишь.

– А поговорить с родителями?

– Думаешь, я тупой? Попробуй о чём-нибудь договориться с хамами. Ладно, наших детей я готов терпеть до смерти. Люсь, Машеров предложил мне заняться партийной работой, а я отказался.

– Правильно сделал. Насмотрелась я, как ты руководил. Не твоё это. И потом у тебя талант актёра и уйма других, которые придётся убить. Ты помрёшь от тоски, а я останусь матерью-одиночкой. Пусть сами работают, ты и так много сделал.

На следующий день нас пригласил Брежнев. Было воскресенье, и Вика находилась дома, поэтому девушки вместе с Викторией Петровной ушли агукать над дочерью, а мы с Леонидом Ильичом прошли в его кабинет.