Маг и его кошка - Алина Лис

— Привет, малыш Хаймлад. Поиграем?

Гайлс появился неслышно, как всегда. Выскользнул из-за горящего дома крадущейся звериной походкой, подошел ближе.

— Я убил тебя, — прошептал я. Слова царапали пересохшее горло горстями песка.

— Ага, убил. — Кожа на его лице медленно обугливалась, рвалась и облетала, превращаясь в пепел. — Ты всех нас убил.

Он кивнул на выстроившийся за его спиной сонм мертвецов. Тысячи, десятки тысяч. Черноусый Лоренцо и ублюдки-разбойники, культисты, солдаты… Все, кого я заколол на дуэлях и в случайных схватках за свою бесконечно долгую жизнь.

И тридцать тысяч безликих воинов армии Фреццо в одинаковых мундирах.

Я не сожалел о них. Избравший своим ремеслом смерть должен быть готов к смерти.

— Был ли я не прав, указывая тебе твое место? — задумчиво спросил Гайлс, шевеля обгорелым кровавым мясом на месте губ. — Был ли я большим злом?

— Еще спроси, заслуживал ли ты смерти, — я скривился. — Ты что же — голос совести? Никогда не подозревал в себе излишков тебя.

Он откинул голову и рассмеялся. Чистым, радостным смехом, который я запомнил слишком хорошо. По контрасту с кровавым ожогом лица это смотрелось жутковато.

— А ты всегда был умен, малыш Хаймлад. Все правильно. Здесь нет никого, кроме тебя. Значит, я — это тоже ты.

— Пришел попрекать меня чужими смертями?

— Пришел спросить, зачем ты выжил.

— Не твое дело.

Оттого, что я все еще стоял на коленях, он был выше. Словно мне снова восемь, а ему двенадцать.

— Ответ неверный, — произнес Гайлс свою любимую фразу. И ударил.

Магией смерти. Чистой, честной болью.

…Он любил повторять, что жизнь и смерть — есть одно. И засунуть в доказательство своих слов в свежую рану семечко какого-нибудь сорняка, чтобы заставить его прорасти сквозь чужую живую плоть тут же, на глазах толпы своих подпевал.

Еще большее удовольствие он получал, когда кто-то делал подобное по его указу.

Его ум был философским, размышления — глубокими, игры — изощренными, а издевательства — продуманными. Никто не мог чувствовать себя в безопасности. Никогда. И он редко доводил дело до смерти. Предпочитал унижения или увечья.

И даже садизм его был совсем не детским. Слишком искушенным, опирающимся на знание человеческой природы.

Мой крик растаял в воздухе, когда я упал лицом в пепел. Если в безвременье и было что-то настоящим, то только боль.

— Видишь ли, малыш Хаймлад, я — это ты. А значит, это — наше общее дело. Зачем ты выжил там, где другие погибли? Для чего ты живешь?

— А ты точно часть меня? Как-то непохоже. Это ж как себя ненавидеть надо, а я себя люблю.

— А ты гордый, — радостно сказал Гайлс. — Всегда был гордым. Поэтому с тобой было интересно.

И снова ударил.

Меня словно окатило кипятком, но в этот раз я сумел сдержать рвущийся крик.

— Мы можем так долго развлекаться, — он захихикал. — Как ты думаешь, у нас ведь есть немного времени, малыш Хаймлад?

— Мое имя — Элвин, — я стиснул зубы и поднялся в два рывка, преодолевая боль. Встал, глядя на него сверху вниз.

С высоты моего настоящего роста он оказался совсем мелким. Щуплый, тощий мальчишка. Даже еще не подросток.

Я вцепился в его темно-рыжие волосы, заставляя вскинуть голову. Глаза цвета болотной тины в окружении ожогов и кровавых ран.

Когда Гайлс заговорил, в его голосе больше не было прежнего веселья:

— Ты молчишь потому, что не знаешь. Хаймлад Скъельдингас мог бы вернуться к своему народу, но тебе неинтересно править. Не хочешь ни за кого отвечать?

— Не хочу.

— Ни приказывать, ни подчиняться… Ты искал свободы, не так ли? Так вот она — твоя свобода. Жри ее, если сможешь.

Он дернулся и скользнул в сторону. Скальп с влажным звуком отделился и остался в моих сжатых пальцах.

— Ну и кто такой этот Элвин — девятый Страж в мире, которому не нужны Стражи? И как ты выберешься отсюда, если тебе не к чему возвращаться?

Я брезгливо откинул волосы в сторону и вытер руку об одежду.

— Ты и правда часть меня? Голос совести?

— Голос самоуничижения, — он снова захихикал. — Прихожу, когда тебе хочется послушать немного правды о себе.

Налетевший шквальный порыв обратил его в хлопья черной сажи. Он закружился маленьким смерчиком.

Перед тем, как тот растаял, ветер донес:

— …Может, у тебя осталось незавершенное дело?

Все исчезло. Мертвецы, горящие развалины. Под ногами был лишь жирный пепел, черный спекшийся камень и сожженная почва. Словно здесь совсем недавно бесновалось пламя. Земля дышала жаром и слегка похрустывала. Я шел в гору и пытался понять, где и когда видел раньше эти холмы. Не получалось.

Только поднявшись на вершину, я узнал Ува Виоло. Напротив разбитым парусником нес свои полуразрушенные башни Кастелло ди Нава. Я опустился в кострище, лег и долго лежал без движения.

А потом пришел сон. Впервые за все время, проведенное в этой странной не-жизни. Во сне была девушка с волнистыми рыжевато-каштановыми волосами, запах глинтвейна и теплой выпечки. Морозное утро над Рондомионом, искрящийся густой мех под пальцами. Конь, который умел становиться частью бури. Библиотека с покрытыми пылью фолиантами, исчерканными черновиками. И снова сероглазая девушка с ямочками на щеках, чем-то неуловимо похожая на кошку.

Я проснулся с улыбкой. Спустился с холма, сел на корабль и скомандовал гребцам: «Рондомион». Мы шли, за бортом стоял все тот же густой туман, но я не покидал палубы. Воспоминание о сне блуждало где-то рядом, вело сквозь безвременье и руины.

Туман впереди расступился. В открывшемся просвете мелькнуло пронзительно-голубое северное небо.