Скажи миру – «нет!» - Олег Верещагин

Я зажмурил глаза и завозился, словно просыпаясь. Услышал, как легко и быстро прошуршали мимо девчоночьи шаги.

– Та-ань?.. – сонно позвал я ее и сел, расставив ноги и не откидывая одеяло. Зевнул и помотал головой. – Доброе утро.

– Доброе. – Она появилась сбоку уже в купальнике, запрыгивая в джинсы. – Поедим бутерброды, консервы на вечерний привал. – Я кивнул, изо всех сил стараясь сделать вид, что еще не вполне проснулся. – Кстати, – она вроде бы усмехнулась, судя по голосу, – ты в курсе, что кое-кто в Кирсанове называет нас «хорошей парой»?

– А? – Я не нашел ничего лучшего, как оглянуться через плечо в ее сторону. – Это кто же нас так называл?

– Ну, это в целом не важно. – Она накинула ковбойку и принялась скатывать одеяла – пару, одно в другое. – Кстати, носки я постирала, и они уже высохли. И возьми тоже пару одеял… И еще раз покажи мне, как влезать во всю эту сбрую.

– Мне и самому надо потренироваться, – признался я, становясь на колени и начиная сворачивать те одеяла, с которыми уже сроднился. – Все-таки согласна со мной – идем вдоль реки на север? – Танюшка кивнула. – Больше ничего тут искать не будем? – Она покачала головой и улыбнулась. Потом уже озабоченно сказала, перестав валять дурака:

– Ты цнинские леса хорошо знаешь?

– Не очень, – признался я, – вернее – не все, но левобережье знаю. Да и ты знаешь.

Она снова кивнула. И задумчиво спросила вдруг, глядя по сторонам:

– «Ловушка»… Все-таки – кто они были и что имели в виду? И что тут вообще происходит?

– Спросила, – вздохнул я и начал одеваться, но подмигнул и добавил: – Ничего, разберемся!

…Одевшись и затянув ремни снаряжения, я с удовольствием прошелся по комнате. Поймал немного ироничный взгляд Танюшки, но не смутился, а, наоборот, раскланялся перед ней, как мушкетер в кино.

– А знаешь, красиво, – немного удивленно, но искренне призналась она и вздохнула: – Влезу-ка и я в свою снарягу…

Я хмыкнул. Вообще настроение было хорошим, мы ели стоя, то и дело начинали смеяться, и вообще откуда-то всплыла уверенность, что все еще будет хорошо. Потом мы влезли все-таки на верхнюю площадку, и картина стала намного яснее. Оттуда открывался неплохой вид.

– О, – я приставил ко лбу ладонь. – Забирать надо на северо-запад, тогда обойдем болота и Ляду. Помнишь такую речку?

– Помню. – Танюшка кивнула, нахмурилась и выдала: – И выйдем… м-м… где-то за Тулиновкой. Если мерить нашими мерками. Но вообще там тоже болота вдоль реки.

– Обойдем, – предложил я и, подумав, смущенно извинился: – Ты прости, Тань, но я твои вещи нести не смогу. У меня руки должны быть свободными.

– Ой, глупости какие, – нахмурилась она. – Я и сама отлично могу нести свое.

– Вот и хорошо, – кивнул я и еще раз огляделся…

…Когда я читал «Хранителей» Толкиена, то всегда внутренне замирал над строчками, где описывались Черные Всадники. Их безликость была притягательнее и страшнее, чем самые жуткие описания – пятна тьмы, вокруг которых замирало все живое. И сейчас, стоя на верхней площадке башни, я испытал то же чувство.

В каком-то километре от башни (не в той стороне, откуда мы пришли, а перпендикулярно нашему движению), где плоский холм поднимался над лесом, на его вершине стояли несколько фигур, казавшихся черными. И каким-то… чутьем я хорошо ощутил: они смотрят сюда.

– Вниз, Тань! – зашипел я, но она уже и сама заметила черные фигуры. Мы ссыпались вниз, соскочили в траву из двери и бросились в лес – как два испуганных кролика, если честно. Снаряжение мешало мне бежать, да и сам я держался позади, сжав в руке револьвер и оглядываясь.

Вроде бы нас никто не преследовал, но мы отмахали по лесу бегом километра два, наверное, с излишним шумом. И остановились только в каком-то глухом буреломе, около ручейка, где толклись комары.

Я встал на колени и долго пил с руки, отгоняя другой мошкару. Танюшка озиралась, потом тихо спросила:

– А чего мы так испугались? Может, это наоборот… какие хорошие?

Я медленно поднялся на ноги, вытер мокрой рукой лицо и так же медленно покачал головой. Я не знал, как описать охватившее меня ощущение при виде тех черных фигур.

Но одно знал точно. Ничего «хорошего» в них не было.

Я вновь достал из кобуры револьвер – большой, с вытертым местами воронением. И подумал: а смогу ли я выстрелить из него в человека? Я не был уверен, что сумею это сделать, защищая себя.

Но был почти уверен – сумею, если придется защищать Танюшку.

С ней, пока я жив, не должно случиться ничего плохого.

– Нет, Тань, – покачал я головой. – Едва ли они хорошие.

* * *

С ходу мы влетели в болотистую низину ручья. Было душно, под ногами хлюпало, одежда прилипла к телу. Комары висели над нами и наслаждались.

– Знаешь что, Тань? – наконец сказал я. – Это неприятно, но это реальность. Ландшафт-то тут такой же, как у нас. А вот природа… Мы от самого Кирсанова идем по лесу, а где у нас такое видать? Вот это болото – я его не помню.

– Я тоже, – призналась Танька и, достав нож, начала чистить ногти. Это я замечал за ней и раньше. И было это признаком волнения. Кроме того, это демонстрировало – я успел изучить – то, что Танюшка перекладывает всю ответственность на меня.

Мда. Очень вовремя.

– Ладно. – Я махнул рукой в ту сторону, где вроде бы имелось повышение. – Пойдем туда. А там посмотрим.

– Олег? – Танька убрала нож и посмотрела мне прямо в лицо. – А они… ну, эти… нас не догонят?

– Не знаю, Тань, – честно ответил я. – Сейчас их нет, а потом… Нет, не знаю. Пошли…

…Я оказался прав. Мы выбрались из заболоченного бурелома в обычный лес примерно через полчаса, и я удовлетворенно-гордо огляделся – так, что Танюшка фыркнула:

– Орел, орел.

– Орел не орел, – скромно ответил я, – а между нами и ими сейчас это болото.

– Часть которого – у нас в обуви, – довольно ехидно добавила Танька.

– Вредный ты все-таки человек, Тань, – задумчиво сообщил я, убирая наган. – Честное слово.

Она гордо задрала свой прямой носик – я ей, кажется, польстил. Что вполне естественно. Я мысленно поставил себе плюсик и предложил:

– Пошли?..

…В сосновом редколесье почва была песчаная. Я таких сосен не видел никогда в жизни – в обхват, не меньше, с медно-красными стройными стволами и раскидистыми кронами где-то высоко в небе. Мне вообще-то сосновые леса не нравятся – в них пусто и гулко, словно деревья рассорились друг с другом. Но в этом лесу все было особенным, а воздух казался легким и пахучим.

Мы разулись и шли, помахивая обувью и носками – сушили их по возможности. Шишки и иголки тут почему-то под ноги почти не попадались, не то что у нас на Прорве, идти было приятно, и мы просто шагали рядом.