Легион Видесса - Гарри Тертлдав

— Ты взял пару лошадок, от которых и я бы не отказался, — заметил Ариг.

— Как ты можешь такое говорить? — возопил Виридовикс. — Я знаю кое-что о лошадях. По крайней мере то, что все кельты. Но такого большого табуна еще не видел. Все равно что куча фасоли в большом горшке.

Кельт неплохо описал грубоватых низкорослых степных лошадок. Они были крепки и не слишком красивы, совсем не похожи на чистокровных скакунов, столь ценимых в Империи.

Но Ариг сказал:

— Кому нужна большая лошадь? Степные лошадки пробегут расстояние в два раза большее, а травы им нужно куда меньше. Высокий конь просто умрет с голоду. Разве я не прав, моя красавица?

Он похлопал лошадь по губам и отдернул руку, когда она лязгнула зубами, пытаясь его укусить. Горгид засмеялся вместе со всеми, хотя и немного нервно. В самом лучшем случае грека можно было назвать “слабым наездником”. Он очень редко садился на лошадь. Что ж, выбора нет. Однако слова Арига о том, что им предстоит провести в седле несколько месяцев, поневоле заставили его вздрогнуть.

* * *

Неделю спустя после прибытия “Победителя” в Присту посольство и сопровождающие его солдаты выехали из северных ворот города.

Хотя в отряде насчитывалось всего пятнадцать человек, с расстояния он казался куда больше. По обычаю кочевников, за каждым всадником шли пять или шесть лошадей, которые везли припасы и оружие. Кочевники обычно каждый день меняли лошадь, с тем чтобы животные не слишком уставали.

В лучах утреннего солнца сверкнули серебром воды залива Майотик. Он был вытянут к востоку на несколько километров, но пологие берега не скрывали его от глаз. За заливом темнел большой мыс, клином вдающийся в море. Впереди, на западе, до самого горизонта простиралась степь — плоская, ровная. Никто никогда не пытался измерить ее безбрежных просторов.

Горгид бегло осмотрелся, однако в настоящий момент ему было не до пейзажа. В основном он занимался тем, что пытался не свалиться с лошади. Как и бывает в подобных случаях, проклятое животное отлично чувствовало беспомощность всадника и, казалось, получало удовольствие, спотыкаясь в очередной раз. К счастью, и видессиане, и кочевники использовали удобные седла с высокими луками и это великолепное изобретение — стремена. Без такого подспорья грек бы уже не раз побывал на земле.

Однако даже все эти удобства не могли уменьшить усиливающуюся боль в бедрах и коленях. Горгид мог шагать целый день наравне с легионерами, но верховая езда требовала совсем других усилий. Неудобство усугублялось еще и тем, что короткие кожаные стремена, которые были в ходу у кочевников, заставляли сильно сгибать ноги.

— Зачем их делают такими короткими? — спросил грек командира отряда, сопровождавшего посольство.

Офицер пожал плечами.

— В Присте много хаморских вещей, — отозвался он. — Хаморы любят высоко подниматься в седле, чтобы удобнее было стрелять из лука.

Командир отряда, взятого в Присте, — высокий худощавый человек, загорелый и сильный, — был видессианином. Его звали Агафий Псой. Трое или четверо его солдат тоже были, судя по внешности, видессианами. Остальные, несомненно, принадлежали к числу местных жителей, и в их жилах текла смешанная кровь. Между собой солдаты говорили на странном диалекте, настолько густо насыщенном хаморскими словами и таком необычном по грамматике, что Горгад едва понимал их.

— У меня есть стремена подлиннее, — вмешался Ариг. — Нам, аршаумам, не нужны короткие стремена, чтобы видеть, в кого мы стреляем.

Это замечание вызвало злые взгляды солдат, но аршаум не обратил на них никакого внимания. Горгид с благодарностью взял у Арига стремена. Это сразу помогло — до определенной, правда, степени.

Но невзгоды грека были сущими пустяками по сравнению с тем, что переносил Пикридий Гуделин. Чиновник был влиятельной персоной в бюрократическом мире, однако вряд ли он уделял большое внимание физическим упражнениям. Когда первый день путешествия подошел к концу, он неловко свалился с седла и рухнул на кошму, как старик. Его мягкие руки жестоко пострадали от целого дня езды, и поводья стерли их почти до мяса. Со стоном опускаясь на землю, Гуделин сказал:

— Теперь я понимаю, как коварен был Гавр, когда поручил мне дипломатическую миссию. Вероятно, он хотел, чтобы мой истерзанный труп зарыли в степях. Боюсь, этому желанию суждено скоро сбыться.

— Возможно, он хотел, чтобы ты своими глазами увидел, какую цену платят солдаты за твою безопасность и чего стоят удобства, которыми ты пользуешься в столице, — заметил Ланкин Скилицез.

— Какой смысл в цивилизации, если нет удобств? Живя в Видессе, о мой не в меру серьезный друг, ты должен спать у себя дома, в кровати, а не на подстилке посреди улицы.

Каждая косточка в теле Гуделина ныла от боли, но это ни в коей мере не помешало ему ладно молоть языком. Скилицез только хмыкнул и ушел вместе с солдатами собирать хворост для вечернего костра.

Вокруг огня разлилось приятное тепло. Во всем бескрайнем пространстве степи их костер был единственным. Глаз человека терялся в беспредельности. Горгид чувствовал себя одиноким и беззащитным в этой необъятной пустоте. Ему не хватало рвов и насыпей, которые возводили римляне, разбивая лагерь на ночь, куда бы их ни забросила военная судьба. В этой же неоглядной тьме могла скрываться целая армия, и часовые не заметили бы ровным счетом ничего. Горгид подскочил, когда ночная птица едва не задела его по щеке — ее привлекли насекомые, слетевшиеся на свет костра.

На завтрак путешественники ели копченое мясо, жесткий желтый сыр и тонкие пшеничные лепешки, которые испек на плоской походной сковородке один из солдат. Кочевники редко употребляли в пищу хлеб. Печки были слишком громоздки для людей, которые постоянно кочевали с места на место. Не так-то просто оказалось разжевать жесткие и почти безвкусные лепешки. Горгид был уверен в том, что очень скоро он видеть их не сможет. Что ж, подумал он, при такой пище да еще после целого дня езды на лошади вряд ли ему придется слишком часто бегать в кусты. Климат также не способствовал уединенным походам на обочину: народы, живущие на севере, в условиях суровой зимы и резких ветров, чаще страдали запорами, чем южане. По крайней мере, так учит Гиппократ.

Мысли о медицине вдруг стали раздражать Горгида. Он хотел забыть о ней поскорее, раз и навсегда. Желая облегчить совесть, грек сделал заметку о солдатских способах приготовления пищи в степи.

Виридовикс был необыкновенно молчалив. Он ехал на лошади в хвосте отряда и крутил головой, озираясь по сторонам.

— Там никого нет, — сказал ему Горгид, подумав, что галл, возможно, тревожится, не преследуют ли их.

— О, как ты прав, грек, как ты прав! Совсем никого и ничего! — воскликнул Виридовикс. — Я чувствую себя жуком на тарелке. Небольшое удовольствие, согласись. В лесах Галлии так легко увидеть, где заканчивается мир, если ты только меня понимаешь. Здесь нет ни начала, ни конца. Сплошная бесконечность.