Пруд двух лун - Кейт Форсит

Дверь со скрипом приоткрылась, и в комнату медленно вошла Мегэн. После ранения она ужасно постарела — лицо стало совсем морщинистым, а белоснежная прядь совсем затерялась среди других седых прядей. Гита сидел у нее на плече; его теперь очень редко видели дальше чем в нескольких шагах от своей ведьмы, и он квохтал над ней, пока она не приходила в ярость. На поясе у Мегэн висел Ключ, начищенный до нестерпимого блеска.

Увидев на лице Изабо слезы, Мегэн села рядом с ней, взяв ее за руку.

— Кажется, я впервые вижу тебя наедине с тех самых пор, когда мы расстались.

Изабо кивнула, легонько покачивая девочку.

— У меня не очень много времени, — сказала Мегэн, — все так глупо волнуются о моем здоровье и настаивают, чтобы я не вставала с постели. Но я подумала, что тебе захочется поговорить. — Изабо снова кивнула, и старая ведьма сказала: — Жаль, что ты стала такой молчаливой, Изабо, я очень скучаю по своей смешливой болтушке.

— Мне не слишком хочется болтать, — сказала Изабо, и ее голос прозвучал по-детски даже в ее собственных ушах. Она с усилием сказала: — Прости, Мегэн, просто, похоже, вы все здесь на своих местах, а я — нет. Я прислуживала этим придворным, и они до сих пор обращаются со мной точно так же, несмотря на то, что на троне сидит моя копия.

Старая колдунья, вздохнув, сказала:

— Если бы я только знала, чем закончится мое восхождение на Драконий Коготь, я взяла бы тебя с собой, Бо, но я видела перед собой лишь опасность и смерть. Я думала, что ты будешь в безопасности, но тебе приспичило остановиться и спасти Лахлана! Это ирония судьбы, потому что если бы ты не сделала этого, то в лапы Оула попал бы он.

— Барон Ютта был бы счастлив, — горько ответила Изабо.

Мегэн поколебалась, потом сказала:

— Лишь немногим ведьмам удалось вырваться из их лап, Изабо. Твои силы воистину велики, ибо они помножены на живое воображение и быстрый ум. Я хочу, чтобы ты знала, как я горжусь тобой.

Услышав эти слова, Изабо снова зарыдала, хотя на этот раз к горечи примешивалось и немного сладости. Гита перескочил на ее плечо, чтобы утешить, похлопывая по мочке ее уха маленькой лапкой. Она заплакала еще горше.

— Ты заметила много изменений в себе после того, как окунулась в пруд? — спросила Мегэн, впившись в лицо Изабо пронзительными черными глазами.

— Если не считать того, что я теперь могу немного пользоваться рукой? Нет, никаких.

— А в Бронвин?

— Я видела, как она подозвала к себе игрушку, когда та упала на пол, — сказала Изабо, — но кто может утверждать, что это действие воды? Лодестар она подзывала к себе в руку еще до того, как упала в воду.

Мегэн немного помолчала.

— Дай мне подержать ее, — сказала она неожиданно, и Изабо с радостью передала ей малышку. Старая колдунья держала девочку и внимательно ее рассматривала. Бронвин ответила ей таким же внимательным взглядом своих необыкновенных серебристых глаз. Она была серьезным ребенком, но сейчас засмеялась и потянулась к лицу Мегэн. Она положила пухлую перепончатую ручку на белую прядь и снова засмеялась. Потом передвинула ладошку и легонько коснулась Мегэн между глаз.

— Поразительный ребенок, — дрожащим голосом сказала Мегэн.

— Да, — согласилась Изабо.

— Я хочу рассказать тебе кое-что, о чем никому не рассказывала. Не спрашивай почему. Я всегда тщательно хранила свои секреты, ибо я уже очень стара, Изабо, и не хочу обременять других, которые до сих пор кажутся мне детьми. Даже бедная Латифа. Я знала ее еще тогда, когда она была самой пухлой и очаровательной малышкой на свете. — Она вздохнула и продолжила:

— Должно быть, ты слышала обо мне массу всевозможных вещей, Изабо, и не можешь понять, правда это или нет. Я не могу сейчас помочь тебе отличить правду от вымысла, ибо я устала и хочу вернуться в постель. Но об этом я тебе расскажу. Мне четыреста двадцать восемь лет. В Самайн у меня был день рождения — один из самых странных за всю мою долгую жизнь. Во время последнего затмения мне было всего восемь. В тот день я прошла свое Первое Испытание, видела, как были съедены луны и создан Лодестар, и нашла своего первого духа-хранителя. Воистину великий день.

Она замолкла, ее лицо было землисто-серым, и Изабо поднялась налить ей тернового вина.

— Я часто думала, не потому ли я прожила столько лет, что выпила сияющей воды, когда была девочкой. Мой отец выковал Лодестар в пруду, и я из любопытства сделала глоток — он обжег меня, как пламя. Я часто думала, не стала ли моя долгая и трудная жизнь результатом этого глотка. Ты должна быть готова к серьезным изменениям того или иного рода.

— Исцелится или погибнет, спасется или сдастся... — ответила Изабо, и Мегэн кивнула.

Старая колдунья тяжело поднялась и отдала ей малышку, которая попыталась ухватиться за висящий на ее поясе ключ. Поколебавшись, она сказала устало:

— Изабо, я знаю, что твой путь был тернистым, но если бы ты не прошла его, все могло бы быть совершенно по-другому. Надеюсь, что ты заплатила не слишком высокую цену, ибо все обернулось гораздо лучше, чем я ожидала. Лодестар цел и находится в наших руках; Майя свержена, и, несмотря на то, что страна расколота войной, Лахлан сидит на троне, а два его наследника скоро появятся на свет.

Изабо кивнула, понимая, что старая ведьма хотела утешить ее. Мегэн помолчала и сказала нерешительно:

— Бо, береги малышку. Злые взгляды, которые бросает на нее Лахлан, очень меня беспокоят, и я боюсь, что он может причинить ей вред. Йорг говорит мне, что видит ее в своих снах, и ей еще суждено сыграть свою роль в плетении этого узора. Я не знаю, что уготовано нам в будущем, но я хочу, чтобы ты заботилась о ней...

Изабо кивнула, поцеловала старую ведьму и пожелала ей спокойной ночи. Внезапно ей вспомнились слова, которые Йорг Провидец когда-то сказал ей: «Я вижу тебя с множеством лиц и во множестве масок; ты будешь единственной, кто сможет скрываться в толпе. Хотя у тебя не будет дома и ты не будешь знать отдыха, все горы и долины станут твоим домом; хотя ты никогда не станешь матерью, тебе суждено будет вырастить дитя, которое когда-то будет править страной».

Она перевела дух и взглянула на сонное личико дочери Майи. Бронвин улыбнулась и потянулась к ярким локонам Изабо, и сердце девушки пронзила нежность, острая, как боль. Она прижала малышку к сердцу и подумала, что, может быть, Мегэн была права в том, что лишь тот, кто страдал, может любить, и лишь увечный может скорбеть.