Последняя ставка - Тим Пауэрс

Через час Крейн стоял на своих высоких каблуках перед витриной с миллионом долларов в казино «Подкова Бинайона». За пуленепробиваемым стеклом, в медной раме в форме подковы размером с дверь, выстроились пять колонок из двадцати купюр по десять тысяч долларов. Двое дюжих охранников посматривали на Крейна с мрачным неодобрением.

– Трудно, наверно? – произнес кто-то из-под локтя Крейна. Он оглянулся, опустив взгляд, и увидел старого Ньюта. В пиджаке в шотландскую клетку с широкими лацканами он казался совсем высохшим, уши у него торчали.

«Вот и опять мы вдвоем, – подумал Крейн, – двадцать два года спустя, и оба выглядим хуже некуда».

– Привет, – сказал он Ньюту. – Сможете подвезти меня?

– Похоже на то, – ответил старик. – Остальных троих что-то нет; могу поспорить, что они дрыхнут и видят кошмарные сны. Такое случается. Но подождем их еще минут пять, из вежливости. – Он посмотрел на сумку Крейна. – Надеюсь, на этот раз без оружия, да? А то ведь оно отправилось бы в озеро, и, не исключено, и вы вслед за ним.

– Нет, сегодня я его не взяла. Мне представляется, что там собралась вполне миролюбивая компания. – Он, с высоты своего роста, увеличенной каблуками, взглянул в пустые, прозрачные, как у птицы, глаза Ньюта. – Что вы имели в виду, когда говорили о трудностях?

– Бриться со всей этой штукатуркой – извините, я имел в виду косметику – на лице. Наверняка липнет к лезвию или забивает сетку в электробритве.

– Полагаю, так оно и было бы, но я бреюсь до того, как наношу макияж. – Крейн чувствовал себя усталым, и ему отчаянно хотелось пива такого, каким он его ощущал, и сигареты такой, какой она была на вкус. И еще он думал о призраке Бена Сигела, приложившем определенные усилия, чтобы дать ему понять, что муху можно обманом заставить съесть отравленный кубик сахара, если перед этим спрятать отравленную грань и показать мухе безобидную. – Это действительно представляет определенную трудность, – равнодушно сказал он, – но я справляюсь с этим во имя Господа.

Кустистые брови старика взлетели до середины того расстояния, которое отделяло их естественное положение от места, где некогда начинались волосы.

– То есть, как это – во имя Господа?

– А вот так. – Крейн моргнул и заставил себя вспомнить, что только что произнес. – Вы, может быть, считаете, что я хожу в таком виде, потому что мне это нравится? Я вхожу в религиозный орден, и это наша атрибутика. Многие религиозные ордена используют странные одежды.

– Хм… Полагаю, они не придут. Мои остальные игроки, не принадлежащие к вашему религиозному ордену. Давайте-ка, дунем, – он вдруг вскинул руку, испещренную пигментными пятнами. – Я вовсе не имел в виду…

– Боже! – воскликнул Крейн, следуя за коротышкой по полутемному казино в сторону светлого квадрата – открытой двери на Фримонт-стрит, – Ньют, я вовсе не увлекаюсь такими вещами.

– И никаких вольностей в машине.

«Что-то все предостерегают меня насчет вольностей», – подумал Крейн.

– Слово чести.

Вокруг тарахтели игровые автоматы, и Ньют пробормотал невнятную фразу, в которой вроде бы мелькнуло слово «честь».

Крейн нахмурился. Чем недоволен этот странный коротконогий типчик? Неужели он способен интуитивно ощутить, что Крейн собирается низложить своего собственного отца? И он наклонился к своему спутнику, зигзагами пробиравшемуся сквозь толпу.

– Что вы сказали?

– Я сказал: «Как летающая монахиня». Там был религиозный орден, участники которого ходили в странных нарядах. И она еще умела летать, помните?

Крейну ощутимо полегчало. Значит, Ньют не высказывал никаких сомнений в его чести. Они оказались на улице, и Крейну пришлось крикнуть, чтобы собеседник услышал его сквозь усиленный мегафоном голос неутомимой пикетчицы:

– Да, помню!

– Полагаю, оно того стоило, – прокричал в ответ Ньют, – все время ходить в том наряде. По крайней мере, она умела летать.