Наследница поневоле - Инга Салтыкова

Это было похоже на жидкий огонь, медленно разливающийся по венам, плавящий ее, лишающий воли и разума…

«Что ты делаешь, дура?!» — кричал мозг.

Но телу было плевать. Разгоряченное тело хотело только одного — вот этого мужчину напротив. Да какое там напротив! Она уже и не смогла бы сказать, где заканчивается она и начинается он — до такой степени переплелись их тела и руки.

И по тому, как умело ее увлекали вниз — на соблазнительно мягкий, манящий прибрежный песочек — становилось понятно, что скоро они переплетутся еще плотнее.

По идее, это должно было отрезвить ее, но господин советник целовался так замечательно, что не было никакой, ни малейшей возможности ему противостоять — не с ее неискушенностью… и не после Андрея уж точно, который убеждал ее, что поцелуи — для глупых романтиков… На самом же деле он просто не умел! Не умел целоваться так, чтобы хотелось рычать и кусаться, вцепляться мужчине в волосы и открывать рот, принимая его и полностью отдавая ему себя…

Затылок Анны мягко коснулся песка, и Элизар тут же набросился на ее шею, жадно вдыхая и покрывая поцелуями каждый миллиметр ее кожи…

Обмирая от удовольствия, она запрокинула голову, подставляясь, кусая себя за запястье, чтоб не застонать… И все же не сдержалась, когда он рванул лиф ее платья вниз, обнажая грудь и припадая к разгоряченной коже губами.

Каким-то невероятным, непостижимым образом он был везде — сверху и снизу, обнимая ее как целый мир и растворяя в опытных, требовательных ласках. Незаметно, исподволь заставлял ее расслабляться, убирая одну мешающую деталь одежды за другой, лишь каждый раз заставляя подскакивать, когда вдруг оказывался там, где еще секунду назад было «нельзя», а теперь становилось «можно»…

Плечи, грудь, судорожно втянутый живот… — все обласкано и зацеловано так, как никогда за всю ее жизнь с бывшим… И вот уже подол платья летит вверх, вздернутый нетерпеливой рукой…

Анна зажмурилась, цепенея в страхе и предвкушении…

— Моя… — позвал ее глухой, рокочущий голос, и она распахнула ресницы, чувствуя, что тонет в его нечеловеческих, горящих в темноте глазах…

— Твоя… — как под гипнозом, против воли, прошептала, — твоя…

Рука осмелела от этого признания, метнулась ниже… и ее взорвало. Мир распался, рассыпался на миллион разноцветных, радужных фейерверков, оглушая и ослепляя… выгибая тонкое тело дугой…

Всхлипывая и дрожа, Анна прижимала мужчину к себе — так сильно, что, казалось еще чуть-чуть и задушит, пока он целовал ее — в ушко, в шею, в губы — везде, куда только мог достать, и успокаивал, сам дрожа так сильно, что неизвестно еще, кто кого должен был успокаивать.

— Тише, тише… ну что ты… глупенькая…

И от этого «глупенькая» она всхлипывала еще сильнее — уже не сдерживая слез, потому что понимала — что бы не произошло дальше, он победил. А она пропала — безвозвратно и бесповоротно. Как «глупенькая»…

Или глупая.

Очарование момента прошло, удовольствие растворилось в горьком разочаровании. Не в нем. В себе.

Элизар приподнялся над ней, вглядываясь и почему-то принюхиваясь.

— Что? — облизнув губы спросил, все еще машинально поглаживая ее по внутренней стороне бедра.

Анна закрыла глаза и отвернулась, чувствуя, как с краешка глаза стекает в песок одинокая слеза.