Вепрь. Лютый зверь - Константин Калбазов

— Крепость-то отстроили? — Световид наконец выпустил сына из объятий.

Только Отец Небесный знает, что пережил воевода Звонграда, когда узнал, что сын, наследник, был на волосок от смерти. Пока Обережная и Звонград находились в осаде, все произошедшее в крепости оставалось вне его ведения. Переживал за сына, разумеется, да только и предположить не мог, что гульды сумеют в такой короткий срок подвести осадные пушки и мортиры, тем более что армия, осаждавшая Звонград, была снабжена только малыми, полевыми. Да и забот хватало иных: ворога тут собралось около тридцати тысяч, а то и побольше, а на Световиде лежит ответственность за град и окрестные земли, что подверглись разорению.

И вдруг ни с того ни с сего армия покатилась обратно, а вслед за ней двинулся великий князь с войском. Ополчение-то Световид присоединил к армии. Сам же, возглавив тысячу посадской конницы, принялся прочесывать местность в поисках припоздавшего ворога и лихих, почуявших кровь. Те-то почти не таясь начали трепать округу. Дел много навалилось. О том, что крепость от главного штурма отделяла самая малость, узнал, когда опасность уже миновала. А коли опасности нет, сын жив и здоров, то чего уж нестись на границу сломя голову? Нужно все приводить в порядок. Зима не за горами, а люди, почитай, в открытом поле остались. Все поколения Смолиных верно служили княжеству, служили крепко, не щадя живота своего. И не Световиду начинать с пренебрежения долгом.

Но вот наконец сынок, отрада и надежда (другие два обормота никак не желают браться за ум!), прибыл в отчий дом и предстал пред очи главы рода. Ан нет, не главы, только отца. Вон глава, вошел хмурый и грозный, а глаза на мокром месте. Но непрошеную слезу утер перед тем, как войти в горницу, а они и не дураки, чтобы что-то замечать.

— Здрав будь, дедушка.

— И тебе здорово, Градимирушка. Слышал, слышал, чести родовой не уронил, все пушки у ворога уволок и крепость отстоял, хотя и малая толика от разгрома отделяла да людишек у тебя всемеро меньше было. Предки с небес сейчас с гордостью взирают на кровиночку.

— Невелика моя заслуга, дедушка. Это люди у нас такие боевитые, про слабину не помнящие. Кстати, батюшка, о слабине. Что там с помощником моим решилось?

— Ты про Малагина? — скривился Световид, словно крутой закваски хватанул с излишком.

— Иного у меня не было.

— Ну так и не будет. Крепость-то на кого оставил?

— На сотенного голову. Дельный воин, да и я отлучился ненадолго. Вот крепость подлатали, вырвался на пару деньков, а потом обратно. Но ты не ответил.

— Ты ведь знаешь, что род Малагинский крепок и в чести у Миролюба.

— Об этом я ведаю, как и о том, что они первые и пока единственные взялись строить большие корабли, чтобы пересечь океан. Да только род — это одно, а паршивая овца, его портящая, — иное.

— Все одно к одному. В воинских начальниках ему не хаживать, твою грамотку великий князь без внимания не оставил, но к ответу никто его призывать не стал.

— Ну хоть так. А то как подумаю, до чего может такой начальник довести… Сам хорохорится и грозится, а как ворог к стенам подступает, так полные порты накладывает. Но ведь он может и в иные начальники выбиться.

— Тут мы с тобой государю не указ.

— И кого на его место пришлют?

— Уже должен выехать, затягивать не станет. Да ты его знаешь, даже биться вместе приходилось. Сын боярина Вяткина, товарища моего старинного.

— Боян! Славный воин — и храбр, и с головушкой в дружбе.

— Скажешь тоже «воин», ему только двадцать.

— И что с того? Он в семнадцать ворогу не кланялся. Командовал прожженными вояками, а и тех от стыда краснеть заставлял да погонял в атаку, а при необходимости мог и за порты оттянуть назад. Возраст тут не главное.

— Вот и учи парня, потому как сдается мне — прочат его тебе на смену. Да не гляди ты так на меня, моих козней в том нет. Да и когда он будет готов принять крепость? Года два пройдет, не меньше. А потом, ты что же считаешь, у Миролюба дум о тебе никаких нет? Так всю жизнь и продержит в Обережной? По мне, так хорошо бы, чтобы все под боком, даже несмотря на прошлую осаду, а куда тебя великий князь забросит волю его выполнять, даже не ведаю.

— Ничего, батюшка, мы род служивый, — сразу приободрился Градимир. Ну не хотелось ему пока оседать в вотчине, молод еще. Впрочем, это с какой стороны глянуть, уж четвертый десяток разменял. — Батюшка, я проезжал мимо постоялого двора у Приютного… Твоей заботой?

— А ты думаешь, не ведаю, что уже второй раз Добролюб твою жизнь спасает?

— В третий, — глядя в упор на отца, поправил Градимир. — Не надо, батюшка. Все понимаю. Не скажу, что со всем согласен, но понимаю и… Спасибо за заботу. Поначалу как прознал… А потом… Кто знает, на что я буду способен за своих деток.

— Ну так и забыли про то. Твоего греха нет, а я отвечу перед Отцом Небесным, коли на этом свете никто цену не спросит.

— И еще, батюшка. Добролюба не вини. Негоже так-то за службу верную награждать. Хотел он того или нет, но все одно к одному вышло.

— Не буду.

— Слово боярина Смолина молви.

— Ты думаешь, что говоришь-то?! За безродного скомороха просишь слова боярского!

— Я тебе это слово даю, внучок, — вмешался Радмир. — И не за себя, а за род наш! — Голос зазвенел сталью, чего уж давно не случалось со стариком.

Лучше бы и не надо, потому как он тут же зашелся кашлем, да таким, что отпрыски заволновались. Но обошлось, быстро отпустило. Градимир бросил быстрый взгляд на отца и понял: Добролюб от наказания был недалек, но дед своей волей пресек все думы на корню.

— Иди, внучок, женка-то ждет, чай, тоже места себе все это время не находит.

Когда дверь за внуком закрылась, Радмир бросил строгий взгляд на Световида и проскрипел, сил уж на крепкий голос не осталось:

— Порушишь слово — проклятье от меня падет на твою голову, даже из могилы. Все ли понял?

— Батюшка…

— Крепко тот скоморох повязан с родом нашим. Он и не хочет, а судьба толкает, она мух ловит — так сами подталкиваем.

— Рассказывай, что прознала! — Смеяна вцепилась в руку служанки и повела ту в дальнюю горницу.

Лучше бы в сад, да только дождик зарядил, под открытым небом или в беседке не особо уютно. Батюшку, конечно, давно не видела и переживала за него сильно, но с ним ведь все хорошо. Сам он ничего сказывать не станет, а что да как там было — страсть как хочется узнать. Они тут только слухами пробавлялись, домыслами один невероятнее другого, а с батюшкой вернулись боевые холопы, которые были при нем неотлучно. Вот кто все доподлинно знал! Только негоже боярышне подходить к холопу с расспросами, полными любопытства. А вот холопка-прислужница — это совсем иное.

Один из боевых холопов все время оказывал Птахе знаки внимания. Да чего уж там — вздыхал по ней, практически не таясь. Вот ведь и на поле брани побывал, и воином считался не из последних, но перед этой пигалицей откровенно робел. Она же только изводила двадцатидвухлетнего парня. Вот и теперь без труда сумела вызнать все, что ей нужно, и упорхнула, оставив недоумевающего поклонника в одиночестве.