Заколдованная Элла - Гейл Карсон Ливайн

Мы с Арейдой переглянулись. Вот хорошо, что у меня появилась подруга, а то я бы совсем упала духом!

Все тут же угодили в объятия грез, только мне до них было как до неба. Ночную рубашку мне выдали с безумным количеством бантиков и воланчиков — даже лечь в ней на спину было невозможно.

Я выскользнула из постели и открыла свою ковровую сумку. Не получается заснуть — значит можно почитать. Мадам Эдит, очевидно, считала, что воспитанные юные дамы боятся темноты: одна из ламп осталась гореть.

Книга открылась на письме от Мэнди.

Дорогая Элла!

На завтрак я сделала оладьи. Мы с Бертой и Натаном закусим ими перед сном. Я случайно пожарила две лишние. Твою порцию мы поделим и тоже съедим.

Я дала себе слово, что не буду огорчать тебя рассказами о том, как я по тебе скучаю, — и вот пожалуйста.

Этот попугайщик, Саймон его зовут, притащил сегодня попугая тебе в подарок. Попугай говорит по-гномьи и по-эльфийски. Саймон уверяет, для зверинца попугай не подходит, порода не чистая, а тебе будет в самый раз. Научил меня, чем его кормить. Вот уж не чаяла, что придется готовить угощение попугаю.

Затыкался бы он хоть иногда, вот что. Жалко, нет у меня рецепта жаркого из попугаев. Не пугайся, лапочка, я твой подарок не зажарю.

Вчера у нас был гость поважнее, и привез он подарок пошикарнее, чем попугай. Сам принц явился повидаться с тобой и привел кентавренка. Когда я сказала ему, что ты уехала, он пожелал знать, куда тебя отправили и когда ты вернешься. А когда узнал, что ты в пансионе для благородных девиц, страшно возмутился. Все не мог понять, затем тебе туда, — ведь там все равно нет никого благороднее тебя. Я ничего ему не сказала, поскольку и сама давно хочу задать твоему папаше тот же вопрос.

Я сказала ему про другое — нам негде держать кентавра. Малыш — просто прелесть, только куда мне его девать? Тогда твой принц решил оставить его у себя до твоего возвращения. Просил передать, что кентавра зовут Яблочко. Тут я вспомнила о гостеприимстве и дала малышу закусить собственным имечком, а потом он уехал вместе с принцем.

Кстати, об отъездах: твой отец уехал сразу следом за тобой. Сказал, едет пообщаться с зеленушками — это он, надо думать, эльфов так обозвал. Велел особо не ждать, приедет он не скоро.

Вот бы ты вернулась поскорее. Берта и Натан передают приветы, а я шлю свою любовь — бочонком, бочкой, бочищей.

От твоей старухи-кухарки

Мэнди.

P.S. Не забывай про бодрящее снадобье.

Я закрыла книгу и шепнула в корешок:

— Не стирай письмо, пожалуйста.

И выпила бодрящее снадобье.

Надо же — маленький кентавренок! Мэнди пишет — просто прелесть. Ужасно хочется поглядеть на него, погладить, приучить его к себе…

И тут хлынули слезы, которые не шли весь день. Как огорчилась бы Мэнди, если бы узнала, что я три дня не ела и нахожусь в полной власти этого чудища — Хетти!

На следующее утро учительница музыки заставила нас петь хором и тут же распекла меня за фальшь.

— Элла, кажется, не понимает, что нот на свете не одна, а несколько, — сообщила она классу. — Подойди сюда, дитя мое. Спой эту ноту.

И она нажала клавишу на клавесине.

Ой, у меня не получится! Мне в жизни не пропеть ни одного мотива! Что со мной будет, если я не смогу послушаться?

Я пропела неверную ноту.

Учительница нахмурилась.

— Выше, иначе придется отправить вас в другую школу, в мужской хор. — Она снова нажала ту же клавишу.

При следующей попытке я взяла гораздо более высокую ноту, чем нужно. Одна девица зажала уши. Я мысленно пожелала, чтобы они у нее разболелись.

Учительница нажала клавишу еще раз.

В висках у меня застучало. Я запела.

— Чуть ниже.

Тут я наконец попала. Учительница нажала другую клавишу. Я спела и эту ноту. Учительница сыграла гамму. Я пропела ее всю. Я ликовала. Всю жизнь мечтала научиться петь. Еще раз пропела гамму — уже громче. Идеально!

— Достаточно, сударыня. Пойте, только когда я вам скажу.

Через час учительница музыки велела мне ступать легче.

В пару мне дали Джулию, ту самую рослую девицу, которая накануне дразнила Арейду. Я оперлась на ее руки всем весом, чтобы ступать легче.

— Прекрати! — Джулия оттолкнула меня.

Я упала. Послышались смешки.

Место Джулии заняла сама учительница. Опираться на нее было нельзя. Тогда я представила себе, будто вместо ног у меня воздушные шарики. А пол возьмет и треснет, если я не научусь порхать. Мы сделали шаг. Мы заскользили. Мы то прыгали вперед, то отскакивали назад. Нет, чудес грации я не проявила, но и земля от моего топота не тряслась. Платье промокло от пота.

— Уже лучше.

За обедом учительница этикета сказала:

— Элла, не барабаньте пальцами по столу. Королю Джеррольду было бы за вас стыдно!

Она то и дело упоминала короля Джеррольда к месту и не к месту.

Зато столам из-за меня больше ничего не грозило.

— Элеонора, делайте стежки поменьше и не дергайте за нитку. Это не поводья, а вы не кучер, — сказала ближе к вечеру учительница рукоделия.

Я больно укололась иголкой, зато стежки у меня сразу стали крошечные.

То же самое повторялось каждый день. Я ужасно боялась новых приказов. Ведь проклятие не означало, что меняться мне легко и просто. Нельзя было отвлекаться ни на секунду. Я постоянно твердила про себя, как мне надо себя вести. Проснувшись, я напоминала себе, что нельзя вскакивать с кровати. Надо оставить ночную рубашку на кровати — горничные уберут. За завтраком не дуть на овсянку и не выплевывать комочки. Во время послеобеденного моциона не бегать и не прыгать.

Как-то раз я забылась и отдала себе распоряжение вслух. Дело было за ужином.

— Не хлюпай супом, — велела я себе. Тихо-тихо — но соседка все равно слышала и всем растрезвонила.

Легко мне давались только те предметы, которые вела учительница письма: арифметика и сочинения. Еще она учила чистописанию, и это был единственный предмет, по которому я не получала отличных оценок, так как учительница письма не любила приказывать.

Еще она преподавала айортийский — но других иностранных языков не знала. Когда я сказала ей, что немного знаю экзотические наречия и хотела бы совершенствоваться, она дала мне словарь экзотических языков с грамматикой. Он стал моей любимой книгой — не считая подарка Мэнди.

Когда выдавалась свободная минутка, я учила языки, особенно огрский. Значения слов — просто кошмар, зато произносить их было одно удовольствие. Гладкие, изящные, скользящие — так звучал бы голос говорящей змеи. В словаре были слова вроде «псиССайбуСС» (вкусный), «ССинг» (есть), «хиджиНН» (обед), «эФФут» (вкус) и «ФФнОО» (кислый).