Другой Урал - Беркем аль Атоми

Когда я в гостях у Тахави, в ворота постоянно стучат соседи, предлагая разный хавчик. Сам он покупает немного, а я пожрать люблю, да и раскусили они, что мне можно впарить че угодно — мне копейки, а им приятно, они и тащат все подряд. Вот и сейчас пришла Ольга Федоровна с русского конца той улицы, что пересекает нашу. Мы с Тахави после бани сидим на веранде, в солдатских штанах и его китайских рубахах, которым лет сто: ни одной пуговицы и клетка выцвела до ровного тона, у него — синевато-серого, а мне досталась неопределенно-болотная.

Федоровна оставила банку каймака на крыльце и подсела к нам, налила себе чайку и какое-то время беседовала с Тахави о непонятных пенсионных заморочках. Когда она уходила, я заметил, что разомлевший старик мгновенно сходил на ту сторону и вернулся. Я понял, что он что-то сделал Федоровне, и присмотрелся, как она будет открывать и закрывать нашу калитку. Да, двигается заметно легче. Расспрашивать не стал — старик так расслабленно тянулся за сушками, так сыто, блаженно жмурился, прихлебывая, что надо было стать хуже фашиста, чтоб обломать ему кайф в такой момент.

— А почему среди багучы нет русских? — на втором чайнике спрашиваю у Тахави. — Вон, Ольга Федоровна та же, кто бы ей помог, если б ты рядом не жил?

— Как нет, есть. Если б ее совсем припекло, то нашла бы.

— А какие озера они поддерживают?

— Никакие. В этой земле слишком мало их крови, улым. Им не за что держать эти озера, даже если б они и хотели.

— А кто им тогда дает ырым? Если они не держат озера, то Река не даст им ырым, так ведь?

— Ну, ырым можно взять не только у Реки. Тебе же Энгельс показывал, как его берут, когда Река не дает.

Я сразу вспомнил «аварийного» мальчика в синей бейсболке, жадно извивающиеся пёзды багарякских тварей, бабу на дискотеке.

— Только у других, да? Еще какого-нибудь способа нет?

— Ну… Бывает, что Тенри дает песню,[12]редко. Это значит, что человек ему нужен здесь для чего-то, но редко, редко… Когда человек делает, что хотел Тенри, песня теряется. Встречать таких не доводилось, рассказывали; и тому, кто рассказывал, рассказал кто-то другой. Но это так, улым, можешь не сомневаться. Здесь только Река может дать ырым. Только тому, чья кровь в этой земле.

— А почему так, Тахави абый? Разве Тенри есть разница, какой нации человек?

— Тенри — нет. Человеку есть разница. Мои эйе[13]не станут приходить ни к урысу, ни к немцу. А без эйе ты на той стороне будешь только смотреть и бегать. От эйе, от бире, от всех будешь бегать. Зачем это надо.

— А как же вот я? У меня нет эйе, а я ни от кого не бегаю.

— Это ты не бегаешь? Конечно, не бегаешь, — засмеялся Тахави. — Ты ходишь на ту сторону или с кем-нибудь, или в местах, которые тебя знают. И твоя кровь есть в земле. Это очень помогает.

— Как так, Тахави абый? Все мои предки лежат или в Татарстане, или в Средней Азии. Здесь у меня похоронена только аби[14]и она не нашей крови.

— Э, малай, ты знаешь всех своих предков, да? Нет, ты что? Как тогда твое озеро захотело тебя? Ошиблось? Река не ошибается, улым. Даже если ты бросишь камень, а он вдруг летит не вниз, а вверх, это не значит, что ошибка, это значит, что здесь на какое-то время Река сделала верх — низом.

— Что, и такое бывает? Ну, когда камень не падает? — Я решил проверить, метафора это или на самом деле возможно такое явление; о таком я еще не слыхал.

— Не видел, улым, к примеру сказал. Если хочет Река — камень и полетит, и на гармошке сыграет. Она над всей этой землей начальник, что хочет — родит, что мешает — убьет, только человека не тронет.