Осторожно, триггеры - Нил Гейман

Барри с Полом обменялись хитрыми взглядами и захихикали.

– Он уже продан, милый. Весь в чернилах, как есть – за семьдесят пять тысяч фунтов, – сообщил мне Барри. – Я всегда говорил: люди думают, что покупают искусство, но на самом деле им нужна история!

Пол наполнил бокалы.

– И всем этим мы обязаны ей! – повернулся он к женщине. – Стюарт, Барри, я хотел бы поднять тост. За Кассандру!

– За Кассандру! – отозвались мы и выпили.

Растягивать шампанское я на этот раз не стал. Видит бог, не до того было.

И пока имя камнем падало на дно, Пол продолжал:

– Кассандра, дорогая, как тебе наверняка известно, сей до нелепого красивый и талантливый вьюнош – не кто иной, как Стюарт Иннес.

– Известно-известно, – подтвердила она. – Мы на самом деле – давние друзья.

– Так, а вот с этого места поподробнее… – вмешался Барри.

– Ну, – скромно сказала Кассандра, – двадцать лет назад Стюарт имел обыкновение писать мое имя на тетрадках по математике.

Она выглядела совсем как та девушка на моем карандашном наброске, что есть – то есть. Или как на фотографиях из будки на вокзале Виктория – только на двадцать лет постарше. Резкие черты. Интеллектуальная. Уверенная в себе.

И я никогда до сих пор ее не встречал.

– Ну, что ж… привет, Кассандра, – сказал я.

Ничего лучше мне все равно в голову не пришло.

* * *

Мы сидели в баре на первом этаже моего дома. Еду там, кстати, тоже подают, так что это не просто пивная.

Я болтал с Кассандрой, словно знал ее с самого детства. А я, приходилось все время себе напоминать, не знал. Я познакомился с ней только сегодня вечером. У нее до сих пор все ладошки были в чернилах.

Мы сунули нос в меню, заказали одно и то же (вегетарианское мезе[12]), и когда оно прибыло, оба начали с долмы, а потом перешли к хумусу.

– Я тебя выдумал, – сказал я ей.

Нет, это было не первое, что я ей сказал. Сначала мы поболтали о ее любительском театре, о том, как она подружилась с Полом, как он предложил ей тысячу фунтов за этот вечерний перформанс, о том, как ей были нужны деньги, но все равно она согласилась – в основном потому, что уж больно все это походило на такое забавное приключение. В любом случае, объяснила Кассандра, мое имя решило все. Наверное, это судьба.

Вот тогда-то я это и сказал. Боялся, она подумает, что я совсем рехнулся, но все равно взял и сказал:

– Я тебя выдумал.

– Это вряд ли, – отвечала она. – Никто меня не выдумывал. Вот она я. Хочешь потрогать?

Я поглядел на нее – на ее лицо, фигуру, глаза. Передо мной сидело воплощение всего, о чем я мечтал в женщине. Всего, о чем тосковал, обнимая других.

– Да, – признался я. – Ужасно хочу.

– Давай сначала съедим ужин, – возразила Кассандра. – Как давно ты последний раз был с девушкой?

– Я не гей, – запротестовал я. – У меня были подружки.

– Я знаю, – успокоила меня она. – Так когда была последняя?

Я попробовал вспомнить. Бригитта? Или та стилистка из рекламного агентства, с которой мы вместе ездили на съемки в Исландию?

– Года два назад, – сказал я. – Может, три. Я просто еще не встретил правильного человека.

– Однажды встретил, – напомнила Кассандра.

Она открыла сумочку – сумищу на самом деле, огромную малиновую торбу, – вытащила картонную папку и извлекла из нее лист бумаги, старый, побуревший по краям.

– Видал?

Еще бы я не видал! Рисунок не один год провисел у меня над кроватью. Девушка смотрела в сторону, словно разговаривала с кем-то за занавеской. «Кассандра, – значилось внизу, – 19 февраля 1985 г.». Даже подпись была: «Стюарт Иннес». Есть что-то неловкое и в то же время до крайности умилительное в собственном пятнадцатилетнем почерке.

– Я вернулась из Канады в 89-м, – сказала она. – За это время родители успели расстаться, и мама хотела домой, в Англию. Мне было интересно, как там ты, что поделываешь, так что я просто взяла и поехала по твоему старому адресу. Дом стоял пустой, окна разбитые – в нем явно давно уже никто не жил. Конюшню снесли. Я ужасно расстроилась – в детстве любила лошадей, – но все равно прошла через весь дом и отыскала твою спальню. Это точно была она, даже несмотря на полное отсутствие мебели. Там все еще пахло тобой. И вот это до сих пор висело на стене. Вряд ли кто-нибудь его хватится…

Она улыбнулась.

– Да кто же ты такая?

– Кассандра Карлайл. Тридцать четыре года. Бывшая актриса. Неудавшийся драматург. Сейчас веду любительский театр в Норвуде. Драма-терапия, помещения в аренду, четыре пьесы в год, плюс мастер-классы и представления для местных детишек. А кто ты такой, Стюарт?

– Ты знаешь, кто я. И знаешь, что мы никогда раньше не встречались, так ведь?

Она кивнула.

– Бедняга Стюарт. Ты же живешь прямо над этим баром, да?

– Ага. Временами тут чересчур шумно. Зато близко от метро. И стоит недорого.

– Тогда давай спросим счет и поднимемся наверх.

Я потянулся потрогать ее руку.

– Погоди, – сказала она и руку убрала. – Сначала мы с тобой поговорим.

Мы и правда поднялись наверх.

– Славная квартирка, – сказала она, осмотревшись. – Вот в точности так я себе и представляла твое жилище.

– Наверное, самое время приниматься за поиски чего-нибудь побольше, – развел руками я. – Но мне и тут неплохо. Очень хороший свет – правда, сейчас, ночью, этого не оценишь. Но для живописи просто здорово.

Так странно приводить кого-то к себе домой… Сразу видишь место, где живешь, так, будто никогда тут раньше не бывал. В гостиной на стене – два моих портрета, маслом, еще из тех времен, когда я позировал в художественной студии (никогда не хватало терпения подолгу держать позу – крайне непрофессионально для модели, сам знаю); увеличенные рекламные постеры меня же в крошечной кухоньке и в туалете; книжки со мной на обложках (любовные романы по большей части) на полках над лестницей…

Я показал гостье кабинет, потом спальню. Она внимательно изучила эдвардианское парикмахерское кресло, которое я спас из закрывавшейся древней цирюльни в Шордиче. Потом забралась в него и скинула туфли.

– Кто был первым взрослым, который тебе нравился? – выдала она.

– Странный вопрос. Мама, наверное. Понятия не имею. А что?

– Мне было три, может, четыре. Он был почтальон и звали его мистер Почти. Он приезжал в таком маленьком почтовом фургончике и привозил всякие чудные вещи. Не каждый день – так, иногда. Бандероли, завернутые в коричневую бумагу, с моим именем, а внутри – игрушки или конфеты, или еще что-нибудь. У него было такое милое забавное личико и нос картошкой.