Желание - Трейси Вульфф

– С ними все будет хорошо, – повторяет он, наверное, в тысячный раз.

Но, когда он укладывает их на койки и я накрываю их одеялами, у него становится куда менее уверенный вид. Все трое выглядят так, будто их жестоко пытают, и бессильно стоять над ними и смотреть – это, пожалуй, самое худшее переживание в моей жизни.

Когда Хадсон тоже начинает плакать, я больше не могу это выносить. Повернувшись к Реми, я прошу:

– Помоги ему. Пожалуйста, ты должен ему помочь.

Реми качает головой, но впервые после того, как мы попали сюда, он выглядит беспомощным… и таким же раздавленным, как и я.

– Я не могу, Грейс. Это работает не так.

– К черту! Он больше не может это выносить!

Но Реми непреклонен.

– Он должен держаться. Они все должны держаться, потому что им нужно самим найти способ выбраться из этой ситуации.

– А что, если они не могут? – Я показываю на Хадсона, который скорчился еще больше, чем остальные… и по-прежнему так трясется, что металлический каркас его койки, лязгая, то и дело ударяется о стену. – Что, если он не может вырваться из того ужаса, который творится в его голове?

Реми не отвечает, а просто идет к своей койке и достает из ящика альбом для скетчей.

– Реми? – зову его я и, когда он опять не отвечает, говорю: – Что мы, по-твоему, должны сделать…

– Я не знаю! – взрывается он. – Понятия не имею. Я никогда даже не слышал, чтобы кому-нибудь приходилось проходить через Каземат шесть дней подряд. Так просто не бывает.

– А ты не задаешься вопросом о том, почему это происходит? – спрашиваю я.

– Должно быть, они совершили нечто ужасное, и тюрьма требует от них искупления, – отвечает он. – Как еще она может гарантировать, что виновные искупят свои преступления?

– Это не искупление! – кричу я на него. – Это месть, самая настоящая месть!

– Нет. – В его голосе звучит убежденность. – Тюрьма не имеет чувств. Она не может желать мщения.

– Возможно, тюрьма и не может, но люди, построившие ее, могут. – Я поворачиваюсь к Хадсону и Флинту. – Ты знаешь, кто они?

– Вампир и дракон, – отвечает он, пожав плечами.

– Не просто вампир и не просто дракон, – напоминаю я ему. – Это кронпринц вампиров, а это кронпринц драконов. Их родители входят в Круг.

Реми, разумеется, знает, кто они – мы говорили об этом и раньше, – но видно, что до него только сейчас дошло, что к чему.

– Тогда что они делают здесь?

– Они пытались изменить положение вещей, пытались бороться с несправедливой системой, отдающей все преимущества самым жестоким и самым честолюбивым. Они выступили против короля вампиров, и тот отыгрался на них.

– Да уж, это точно. – Он опять растягивает слова.

– Теперь ты понимаешь, почему я не верю, что наше попадание в Каземат шесть раз подряд – это случайность?

– Не знаю. – Он бросает свой альбом для набросков на койку и оставляет всякие попытки казаться безучастным. – Я живу здесь всю жизнь и знаю эту тюрьму как свои пять пальцев. И я понятия не имел, что это вообще возможно – контролировать вращение Каземата. – Он смотрит на Колдер, которая стонет, скорчившись под одеялом. – Это неправильно – творить такое с людьми.

– Тут вообще все неправильно, – говорю я ему. – Это варварство, дикость и чудовищное злоупотребление властью. Это надо прекратить. Не только повторение мучений из ночи в ночь, а вообще всю эту практику. Никто не должен проходить через это просто затем, чтобы выйти из тюрьмы, тем более если ему вообще там не место.

Реми кивает.

– Согласен. Но я все равно не могу им помочь. Я бы помог, если бы мог, Грейс, но я ничего не могу поделать. Иначе я бы делал это уже сейчас.

Это не тот ответ, который я хотела услышать, но когда я смотрю на него – когда вижу возмущение на его лице, – я верю ему как никогда. Он и вправду ничего не может сделать, чтобы их спасти.

– Вряд ли они… – Я осекаюсь, когда Хадсон издает истошный вопль.

Я больше не могу держать свои эмоции в узде. Я больше не могу выносить этого ни секунды. Я не могу сидеть сложа руки и смотреть, как он страдает.

Меня охватывает ярость, и вместе с ней мне в голову приходит мысль. Идея имеет мало шансов на успех, но надо хотя бы попытаться. И я тянусь в глубь себя и начинаю искать светящуюся синюю нить, которую так старательно игнорировала все это время – и вижу, что она пылает так же ярко, как прежде. Я хватаю ее и, закрыв глаза, сжимаю изо всех сил.