Ночь роя - Роберт фон Штейн Редик

спросил он себя. Руины, сгоревший остов дома, который она называла Орч'дьюри? В конце концов, именно здесь прошли ее самые счастливые годы изгнания. Годы, когда изгнанница стала частью, когда свинец на некоторое время превратился в золото для этой одинокой женщины из-за Правящего Моря.

Сутиния оглядела его с ног до головы. «Ты устал», сказала она. Он потер лицо, недоумевая, зачем ей понадобилось констатировать очевидное.

— Сегодня я бросила вызов вашей императрице, — сказала она. — Если ты тоже хочешь бросить ей вызов, я могу встретиться с тобой внизу. Это было бы действием только тела, а не актом любви. Ты знаешь мои пределы.

— Но ты не знаешь моих, — отрезал он. — Об этом не может быть и речи.

Представить, как он прикасается к ней, когда она этого не хочет. Своего рода благотворительность. Не в этой жизни, ведьма. Но, к своему удивлению, он увидел, что ее глаза увлажнились. Она кивнула, опустив голову, принимая его упрек.

— Я не хотела тебя обидеть, Эберзам, — сказала она.

Что значит подружиться с женщиной? Мог ли он когда-нибудь надеяться это понять?

Внезапно она подняла на него глаза, в ее взгляде был вызов:

— Это что, безумие? Неужели Арквал собирается уничтожить нас и всех, кто сражается на нашей стороне? Не говори мне, что ты сказал толпе. Скажи мне чистую правду.

Теперь он был тем, кто должен был отвести взгляд.

— Мы уязвимы, — сказал он. — По моим подсчетам, у нас двадцать восемь кораблей, включая спрятанные Маисой полдюжины. У Арквала пятьсот.

— И они будут на нас охотиться.

— Питфайр, они будут жить только этим. Они подтянут корабли из Рекере, они отправят силы, которые поплыли бы на Мзитрин. И они никогда не остановятся, пока хоть одна лодка поднимает флаг Маисы.

— Но у нее есть план? И союзники? Все эти высокопоставленные лица, которых она тайно переправляла в Болота на протяжении многих лет? Кто-нибудь из них поможет нам, так? — Когда Исик ничего не сказал, Сутиния наклонилась ближе, и на ее лице внезапно появилась тревога. — Разве она тебе еще не доверилась? Питфайр, ты ее вонючий муженек!

— Говори тише, — прорычал он. Конечно же, она доверилась мне, ведьма. Но если она тебе не сказала, то что, клянусь задницей демона, заставляет тебя думать, что я осмелюсь сказать тебе?

— Было бы безопаснее разделиться, — сказал он, просто чтобы заполнить тишину. — Заставить их изо всех сил пытаться угадать, где находятся наши командиры. Не говоря уже о самой Маисе. Но если мы разделимся, может оказаться невозможным вновь сгруппироваться.

— И если мы не разделимся?

— Они могут загнать нас в угол — когда-нибудь, где-нибудь — и сокрушить одним массированным ударом. Все так, как я говорил: кусай и беги, кусай и беги, всегда.

— Всегда?

— Ты что, оглохла, женщина? Это были мои слова.

Она повернулась, оставив его одного на баке. Он рассердился на нее, ни за что. За то, что заставила его посмотреть правде в глаза.

Исика трясло. На другом берегу залива Ормаэл сиял в красном свете заката. Некоторые бросят город и присоединятся к нам. Большинство этого не сделает. Свобода вернулась в город под сенью второй смерти. Он отвернулся. Палуба была погружена в тень; Сутиния исчезла. Темнота подкралась к нему сзади, как разбойник. Тьма надвигалась на них всех.

Но несколько часов спустя императрица Маиса попросила разрешения (разрешения!) ступить на суверенную территорию Ормаэла, и, когда оно было получено, она взяла с собой Исика и Сутинию и сошла на берег. Она оставила свою охрану в доках, несмотря на бурные возражения сержанта Бахари, и вышла в толпу без охраны, взяв с собой только мужа-адмирала и ведьму. Толпа поглотила их. Она вздымалась и ворчала, воняя кровью, алкоголем и потом. Раздалось какое-то шипение, но никаких одобрительных возгласов. Маиса пробиралась вперед, как солдат через болото.

Она выпила чашку сливового вина в прибрежной таверне, напиток Ормаэла, и немного намазала лоб и лодыжку над атласной туфелькой, потому что (кто ей сказал? Сутиния?) это была любимая языческая молитва этого региона: Пусть эта сладость помажет меня с головы до ног; пусть я состарюсь не как уксус, а как вино.

Слух о жесте Маисы разнесся по таверне в растущей толпе. Затем она спросила, какой район является самым неблагополучным в городе. Когда они ответили, что это, несомненно, Кожевенный Ряд, Маиса отправилась туда пешком. Смеясь и изумляясь, толпа двинулась вместе с ней. Квартал за кварталом Исик наблюдал, как он растет, со скоростью, на которую способны слова и ноги, пока не стало казаться, что в Ормаэле едва ли найдется кто-нибудь, кто не стремился бы к Ряду.

Убожество здесь было ужасающим. Разрушенные кварталы, дома, построенные из обломков. Дети, наблюдающие из разбитых окон, более худые, чем пережившие кораблекрушение. Пристыженная тем, что видела императрица, толпа отбрасывала мусор с ее пути, сметала метлами лужи грязи, которые, тем не менее, возвращались обратно и пропитывали ее обувь. Исик посмотрел на Сутинию, которая шла на шаг позади Маисы. В ее глазах был страх.

Когда они добрались до самого бедного, обшарпанного угла улицы, Маиса попросила соорудить ей возвышение. Откуда-то был извлечен ящик, и она позволила помочь себе взобраться на него. Когда она убедилась, что удерживает равновесие, то печально огляделась вокруг и покачала головой.

— Завтра исполнится шесть лет, — внезапно сказала она голосом, который потряс их своей силой. — Шесть лет, как вы живете под сапогом узурпатора. Вы знаете, что случилось с Ормаэлом за это время. Рабство для одних из вас, голод для других. Скудное, голое, скребущее выживание для счастливчиков. Ваше вино украдено, ваши рыбные промыслы разграблены, ваши магазины закрыты из-за недостатка товаров. Всего за шесть лет. А теперь вот неприятная мысль: на что ваш город будет похож через шестьдесят?

Затем она оглядела толпу и заявила, что если кто-то думает, что Ормаэл выиграет от ее смерти больше, чем от войны, которую она объявила Узурпатору, этот человек должен ее убить.

— Здесь. Сегодня ночью. Шанс сделать то, что правильно для вашей родины, — закричала она, насмехаясь над ними. — Возможно, это лучший шанс, который у вас будет.

Толпа нервно заерзала. Исик посмотрел на гавань. Эта женщина была сумасшедшей, раз их провоцировала; она не знала глубины их боли. Он испытал холодный укол дурного предчувствия: не страха, а осознания того, что этот момент, как