Слёзы Шороша - Братья Бри

– Я знаю, – ответил Мэтью на ходу.

* * *

Тем временем Лэоэли пришла домой. Фэрирэф, услыхав шаги (дверь из коридора в гостиную он нарочно оставил открытой), позвал её:

– Лэоэли!

Ей ничего не оставалось, как показаться ему. Кресло, в котором он сидел, было повёрнуто не так, как всегда, к стене, хранившей тайну часов, а прямо к двери, и она сразу натолкнулась на его пристальный взгляд.

– Ты звал меня? – спросила она и услышала в своём голосе волнение.

– Присядь, внучка.

Лэоэли взяла стул, стоявший у стола, и села напротив.

– Он вернулся? – спросил Фэрирэф.

Этот неожиданный вопрос всколыхнул всё, что она прятала в себе, и она растерялась.

– Я гулял с Родором за садами. Ты шла от дома Малама. С ним?

– Ты же видел! Зачем же допытываешься? – ответила она, стараясь обуздать свой трепет, но вышло вызывающе.

– Я спросил, вернулся ли он. И ты должна ответить мне. Мной движет не любопытство. Не забывай – я не только твой дед, но и член Управляющего Совета Дорлифа. А он… пришлый.

– Что ты хочешь услышать?! Правду?!

– Что за тон, Лэоэли? Конечно, правду.

– Правду? Ты думал, он не вернётся? Эту правду?

– Что?! – Фэрирэф встал. – Что ты сказала?

Лэоэли тоже встала.

– Ты слышал и всё понимаешь! Не притворяйся! – выпалила она и выбежала из гостиной в столовую.

– Лэоэли! – попытался остановить её Фэрирэф.

Она прошла дальше, на кухню, надеясь, что там бабушка, и он не станет терзать её при ней.

– Добрые пересуды, внучка! – как всегда тепло встретила её Раблбари.

– Добрые, бабушка.

– Что это вы там с дедушкой не поладили? Он так ждал тебя – места себе не находил.

– Не знаю. Так, пустяки.

– Ты, верно, проголодалась? Чуть свет из дому ушла. Садись, отведай плюшек.

– Есть что-то совсем не хочется.

– А ты посиди здесь – их аромат вмиг тебя разохотит.

Но Лэоэли уже не слышала бабушку. Другое завертелось у неё в голове: «Это правда, правда. Фэрирэф – предатель. Мой дед… предатель. Это он погубил Нэтэна… Это из-за него чуть не погиб Мэт и спятил Семимес… А бабушка… бедная, ни о чём не ведает… радуется плюшкам… гордится Фэрирэфом…» Лэоэли выскочила из кухни в коридор и понесла своё горе к себе в комнату… «В поле васильки собирала?.. В поле васильки собирала?.. В поле васильки собирала?..» – слова Нэтэна, лёгкие, весёлые, оборачивались горькими слезами.

– О, Нэт!

Стук в дверь заставил её вскочить с постели и обтереть лицо. Вошёл Фэрирэф. Лэоэли не могла поверить: так изменились его глаза. Только что в них была непреклонность. Теперь… в них жалость и понимание. Он ещё ничего не сказал, но глаза его говорили: он пришёл жалеть и каяться.

– Лэоэли, ты, верно, никогда не простишь меня, но ты должна услышать и запомнить: я прошу прощения. Я всегда любил тебя.

– Часы ты любил больше, чем меня… чем своего сына.

– Это правда, часы погубили меня. Но не всё понимаешь сразу, внучка…

Он хотел сказать ещё что-то, но Лэоэли перебила его:

– Скажи это Фэлэфи!

Фэрирэф протянул к ней руку и разжал пальцы: на ладони лежала белая с фиолетовым отливом Слеза.

– Возьми свою Слезу. Я больше не Хранитель.

Лэоэли не понимала, что ей делать. Перед ней был Фэрирэф, которого она почему-то не знала. На неё смотрели глаза, которым она верила. Она слышала голос, в котором не было лжи. И в эти мгновения душа её не отталкивала этого человека. Она села на постель, закрыла лицо руками и снова заплакала… Фэрирэф положил Слезу на подушку.

– Будь Раблбари утешением. Прощай, – сказал он и вышел…

Ей захотелось о чём-то спросить его (сердце хотело, чтобы она спросила), что-то сказать, как-то всё исправить. Она побежала за ним… Ни в доме… ни около дома его не было. Она метнулась в сад. Он был уже у задней изгороди. Подняв перед собой руку (другой он держал на поводке Родора), он медленно ступал, меняя направление.

«Слеза!» – промелькнуло у неё в голове. Она оцепенела… потом вскричала в отчаянии:

– Дедушка!

Фэрирэф не оглянулся и через мгновение исчез, вместе с Родором.

* * *

Пока Дэниел ходил за Фэлэфи, Семимес (не без помощи Малама) успел помыться, переодеться, расчесать волосы гребнем (притом так, чтобы рану не закрывал ни один волосок) и немного заново освоиться в родном доме. Теперь он сидел за столом на кухне (кухня больше других комнат обласкала его раненую душу, вслед за его носом) и наслаждался тем, что было на столе: жареной рыбой с отварным картофелем, морковными котлетами со сметаной, морковно-грибной запеканкой, всякими лепёшками, козьим молоком и паратовым чаем.

– Отец, я ещё рыбки возьму, – подхватывая ловкими пальцами, которые обильно участвовали в опробовании блюд, очередной кусок жареного леща, спрашивал он отца… но спрашивал не для того, чтобы получить разрешение, а лишь для того, чтобы вновь услышать ласковые слова: они были для него не менее (если не более) сладкими, чем сам лещ.

– Кушай, сынок, – не спрашивай. Кушай, сколько добрый голод попросит. Всё, что ни есть на столе, – для него, для доброго голода.

– Отец, добрый голод вот этих хочет. Я возьму.

– Это морковные котлетки, сынок.

– А эти?

– Это лепёшки. Забыл?

– Помнил, да забыл, когда меня… корявырь по голове ударил.

– Из лавки Дарада и Плилпа, что при их пекарне. Утром принёс. Хочешь – сметанную отведай, хочешь – черничную. Кушай, тебе сил набираться надо. Ах, вот в дверь стучат. Верно, Фэлэфи пришла. Пойду открою, а ты, как чайку попьёшь, так в гостиную приходи. Фэлэфи рану твою посмотрит.

– Отец, а можно я и вот этого попью?

– Попей, сынок. Для тебя и поставил, для твоего доброго голода. В козьем молоке много здоровых свойств.

– Дома кто есть? – Фэлэфи, войдя в переднюю, громко оповестила хозяев о своём появлении.

– Есть, есть! – Малам выбежал в коридор. – Фэлэфи, дорогая, проходи в гостиную! Дэн, Мэт, и вы проходите – домой вернулись! Как ты, Мэт? Дай-ка я тебя обниму, дорогой ты мой… Не больно обнял?

– Не больно – Фэлэфи всю боль руками прогнала.

Фэлэфи, ребята и Малам прошли в гостиную. Через некоторое время дверь из столовой медленно приоткрылась и выпустила наружу раненую голову и подозрительные глаза Семимеса.

– Проходи, сынок, не робей. Это же Фэлэфи и друзья твои, Дэн и Мэт.

Семимес шагнул в гостиную и остановился.