Ричард Длинные Руки - эрцпринц - Гай Юлий Орловский

Я сказал еще жестче:

— Герберт, воткни шест у обочины, а на него насади голову этого спесивого дурака!.. И пусть всякий видит, что только мы выполняем заповеди Господа о равноправии… ну, постепенно, постепенно.

Ратник сделал все, как я велел, и пленных снова погнали по дороге, что, как догадываюсь, растянется на сотни миль. Благородные лорды, а их немало среди пленных, оскорбленно поглядывали на голову их соратника, скрипели зубами от бессилия, но шли молча и покорно. Да, Господь у нас у всех один, и на знатных и незнатных он смотрит одинаково… с любовью.

Алан проводил чуть колонну, затем развернул коня и примчался ко мне, догадываясь, что могут быть некие напутствия на дорогу.

— Ваше высочество….

— Будь строг, — велел я. — Никакой бессмысленной жестокости, однако неповиновение карай жестоко! Мы не звали их на наши земли, но раз они пришли, пусть не сетуют на плохой прием.

Он спросил осторожно:

— А что с ними дальше?

— Передашь местным властям, — сказал я. — В Турнедо, а еще лучше — в Сен-Мари, там есть хар-р-рошие каменоломни! И будут эти орлы там работать и даже трудиться, пока не окупят весь ущерб, который нанесли мирным жителям своим вторжением в королевства. А также ущерб, который нанесем мы в праведном гневе, когда по заповедям Святого Писания для восстановления справедливости и превентивного предотвращения новых агрессий… воздадим сторицей…

Он слушал, кивал, вид вконец обалделый, проговорил наконец с сомнением:

— Если в Турнедо… то кому передать?

— В распоряжение Бальзака в столице, — сказал я- Но если будет опасность, что Мунтвиг придвинется слишком близко, гони их через Тоннель под Большим Хребтом в Сен-Мари. Там в Геннегау, обратись к Жерару Макдугалу, это мой секретарь… Да, там король сейчас Кейдан, но моя власть остается… моей властью.

Он спросил осторожно:

— Двоевластие?

— Понимаешь, — сказал я горько. — Да, пока так. Но не думаю, что Кейдан решится освободить пленных. Во-первых, это враги не только мои, но и королевства Сен-Мари, а Кейдан не рискнет вредить королевству только для того, чтобы нагадить мне. Так что все будет путем!

Он сказал с чувством:

— Спасибо за доверие, ваше высочество!

Конники Норберта примчались с вестью, что войско графа Максимилиана уже в двух милях, вот-вот обогнет вон тот лес.

Клемент встрепенулся, вскочил.

— Ваше высочество, уж простите, но я очень уж люблю этого мальчонку! Не могу не встретить.

Я сказал добродушно:

— В час добрый. Я сам его встречу на площади.

Лорды Варт Генца переглянулись, Хродульф поинтересовался с настороженностью:

— Что это за мальчонка, которого все так ждали… и даже этот гигантский герцог побежал встречать простого графа, сам как мальчонка?

— Макса все любят, — ответил я. — Чистая душа, бескорыстен, добр, влюблен в военное дело…

Норберт пояснил с улыбкой:

— Хотя он сам хороший боец, но его страсть не схватки, а стремление улучшать и снова улучшать пехоту. Пока еще ни одна конная атака не смогла сломать оборону, если ею командует Макс… простите, ваше высочество, граф Максимилиан!

Верховные лорды переглянулись, Хенгест буркнул:

— Ни одна конная атака? А если бы я повел свою дружину?

— Лучше не пробуйте, — мягко сказал я, — сперва посмотрите, что будет с конницей Мунтвига, когда та попробует наскочить на вроде бы беззащитную пехоту нашего любимца.

Через два часа, как и было обещано, из-за леса выметнулись конники Норберта, а с ними с десяток конных разведчиков Макса, но не помчались к нам, а замерли в красивых позах, чувствуя, что сейчас именно на них смотрят.

А затем начали выходить копейщики, ряд за рядом. Я бросил короткий взгляд на Хенгеста и ощутил, что гигант тоже впечатлен. Идут хоть и не в ногу, но ровными и плотными рядами, готовые в любой момент встретить конную атаку: колонна по двадцать человек в ряд, сто в длину, над головами лес пик с длинными в локоть стальными наконечниками, что пробьют и стальную рыцарскую кирасу, когда ее хозяин ударится о нее всем весом.

Они выходят и выходят, шагающие ровно и уверенно, лица и доспехи покрыты пылью, такие же у идущих следом лучников и арбалетчиков, затем снова колонна копейщиков…

Наконец выметнулись Макс на быстром легконогом коне и Клемент на своем гигантском брабанте, Макс носился взад-вперед, проверяя и перепроверяя.

Уже не останавливаясь, он поскакал к нам, а Клемент остался с головной колонной, ничуть не чувствуя себя опозоренным, что вот герцог, а ведет пешие части простолюдинов.

Макс на ходу соскочил, сам в простых кожаных латах, как и его люди, подбежал ко мне, заметно выламывающийся из этого мира непосредственностью и чистотой помыслов и движений, все такой же легкий, с узким удлиненным лицом и внимательными синющими глазами, с тонко очерченным длинным носом и по-девичьи пухлыми губами.

Едва он преклонил колено, я поднял его и, обняв за плечи, сказал с удовольствием:

— Я уж думал, растолстел, наверное…

— Ваше высочество! — воскликнул он обиженно.

— Все толстеют, — заверил я. — Ну, почти все. У тебя, как вижу, без приключений?

Он ответил с недоумением:

— А что могло приключиться, если все продумано и просчитано вами, ваше высочество?

— Верно, — согласился я, — приключения случаются только у растяп, а ты разве она самая? Мы должны побеждать без всякого героизма, потому что героизм — это род смерти, а не образ жизни

Он вскинул на меня ясные, честные глаза взрослого ребенка, на лице проступило замешательство.

— Ваше высочество, мы готовы к любому проявлению героизма…

— Героизм, — сказал я, — это беззаветное проявление безысходки. Ты военный гений, Макс!.. А сам понимаешь, что после проявления героизма обычно остается меньше половины армии. А то и меньше трети.

— Ну-у…

Я смотрел в его лицо, молодое и ликующее, как всегда особенно светлое, с огромными синими, к вискам чуточку вздернутыми, словно в радостном удивлении, глазами.

— Как же тебя все любят, Макс, — сказал я и добавил с легким упреком: — Но где потерял свой великолепный доспех, скованный лучшими мастерами Вестготии?

Он сказал виновато:

— Едет следом в обозе. Если надо будет, ну там на парад какой, надену сразу, не беспокойтесь. А этот просто удобнее.

— Тебя не отличить от простого сотника, — сказал я, — а то и десятника.

Он не успел ответить, приблизились верховные лорды, Хродульф сказал важно и покровительственно:

— При такой удивительной скромности тем выше к нему любовь и преданность его людей. Умный и точный расчет.