Искусница - Елена Хаецкая

— Еще как поможет. Будешь корчиться в муках. Очень долго.

— Хорошо, — Моран внезапно стал покладистым. — Провожу Броэрека и лягу спать. Ладно?

— А сразу лечь спать не хочешь?

— Нет.

— Разве ты не устал?

— Долг превыше всего. Я провожу Броэрека. Спать — потом. Кстати, пусть красивая женщина принесет мне в постель горячего молока. Я люблю в глиняной кружке, как для пива. Только девчонок не присылай, мне нравятся зрелые женщины. Потолще.

Выговорив себе все эти привилегии, Моран опять засел у ворот. И когда Броэрек протарахтел на своей телеге, Моран сказал ему в спину:

— Хорошее время — ночь. Ты не видишь троллей, а тролли не видят тебя. И даже Серая Граница на короткое время закрывает все свои глаза, а их у нее тысяча.

Броэрек шевельнул лопатками. Моран не сомневался в том, что единокровный брат Геранна отлично расслышал каждое слово.

И Джурич Моран, весьма довольный собой, отправился спать.

* * *

Телега вернулась к середине следующего дня. Моран провалялся в постели до гонга, созывающего на обед. Он отлично понимал: Геранн распорядился не будить и ни в коем случае никак не тревожить гостя. Пусть отдыхает. Он так утомился, бедняжка. Он нуждается в хорошем сне. Без сновидений. Желательно. Так что уж тихо, тихонько. Мимо его двери вообще лучше не ходить. Иначе этот засранец опять начнет повсюду таскаться и совать свой длинный нос во все щели. А поди прищеми его — того и гляди устроит какую-нибудь пакость.

— Джурич Моран — волшебник? — спросил солдат, служивший в замке первый год, а до того живший на выселках, где разводили пчел.

— Волшебников не существует, — объяснили ему. — Джурич Моран — Мастер.

— Но то, что он делает, — волшебство? — стоял на своем солдатик.

— Волшебники колдуют, — был ответ, — а Джурич Моран просто такой, как он есть. И его лучше не беспокоить.

Но даже острое нежелание Геранна видеть Джурича Морана бодрствующим не могло отменить гонга на обед.

И Моран проснулся. Он осмотрел комнату, небольшую, по ухоженную и с широким окном. Он осмотрел свою кропать: матрас набит свежей соломой, покрывало мягкое, одеяло легкое, в ногах — таз с водой для умывания, в головах — погасшая свеча. Балдахина вот нет. Безобразие. Завели обычай — спать без балдахина. В Калимегдане — везде балдахины. Нужно будет сделать Геранну замечание.

При мысли об этом Моран замычал от удовольствия. Он представил себе, как Геранн аж трясется, думая о том, что назойливый гость вот-вот появится во дворе замка. Что ж, незачем оттягивать неизбежное.

И Моран, небрежно умывшись, быстро спустился во двор.

Вот тогда в ворота и въехала телега. Броэрек, управлявший лошадью, был так мал, сер и незаметен, что его и вправду в первые минуты никто не заметил; общее внимание было приковано к тому, что лежало на телеге.

Хамурабид был великолепнее обычного: рыжие волосы рассыпались волнами, в синих глазах застыла печаль, рот слегка приоткрылся, обнажая белоснежные зубы. Что-то женственное проступило в облике молодого человека, особенно — в его нежных расслабленных губах и в стыдливом жесте руки, лежащей на груди. Между растопыренными пальцами в коричневой корке торчала стрела.

Броэрек остановил лошадь, спрыгнул с телеги. Геранн широким шагом уже шел через двор навстречу несчастью.

Он наклонился над убитым, несколько секунд рассматривал его, затем выпрямился и встретился глазами с братом.

— Тролли, — сказал Броэрек тихо и очень спокойно.

Геранн тронул стрелу.

— Вижу, — бросил он. — Как это случилось?

— Наверное, отъехал от отряда и нарвался на троллей.

— Он был еще жив, когда ты нашел его?

— Да, — ответил Броэрек, не моргнув глазом. — Он умер у меня на руках.

— Он говорил — сколько их было, троллей? — продолжал спрашивать Геранн.

— Пятеро, — все так же спокойно ответил Броэрек.

Геранн задал еще несколько вопросов, потом отдал несколько распоряжений и вернулся к себе. Трапеза скомкалась, все ели быстро и без аппетита, просто из чувства долга — чтобы поддерживать в себе силы и не сплоховать при вражеской атаке.

Один только Моран Джурич уминал от души и доел все недоеденные порции. На него смотрели с осуждением, но ни одного слова не произнесли. А Моран, возможно, утомившись после вчерашней активности, тоже никого не задирал.

К похоронам Хамурабида готовились недолго: под стенами замка разложили костер и запалили его под телом воина сразу же после того, как зашло солнце. Пламя ревело, огромное, праздничное, оно не столько пожирало и угрожало, сколько просто стремилось продлить закат — наполнить горизонт светом. И рыжеволосый Хамурабид сам стал частью этого последнего в своей жизни заката.

Моран Джурич стоял в стороне от остальных. Он хотел вместить в свой взор сразу всех обитателей замка, а не только тех, кто окажется к нему ближе всех. И согласно своему желанию видел их всех, стоящих неподвижно, выпрямившись, без страха глядящих в глаза последнему акту смерти, — Геранна, разгневанного тем, что у него отняли человека, Броэрека, грустного и спокойного, солдат из десятка Хамурабида, откровенно горюющих по хорошему начальнику, других воинов гарнизона, готовых к немедленному мщению. И Хамурабида он тоже различал сквозь поедающий его погребальный огонь. Удивленного, до сих пор не верящего.

— А придется тебе поверить, дружок, — прошептал Джурич Моран.

После похорон все задержались еще ненадолго — выпить последнюю чашу вина; затем все разошлись. Только Моран еще какое-то время бродил в темноте под стенами замка.

Наутро Джурич Моран явился к Геранну. Он вломился в спальню хозяина замка, бесцеремонно, по своему обыкновению: пинком распахнул дверь, ударом кулака вышиб ставни.

Сдернул с Геранна покрывало, плеснул на него водой из кувшина.

— Проснись!

Геранн заморгал, потер лицо, со стоном уселся в постели.

— Когда ты угомонишься, Джурич Моран?

Моран плюхнулся на кровать рядом с ним.

— Ты должен был сразу вскочить, сжимая в руке меч!

Тут Моран сунул руку под подушку и тотчас выдернул ее так, словно дотронулся до раскаленной головешки:

— Там ничего нет!

— Разумеется, нет, — отозвался Геранн устало. День только начинается, а Джурич Моран уже успел утомить его! Что же будет дальше?

— А почему ты не держишь меч под подушкой? — возмутился Моран.

— Потому что я в своем замке, — сказал Геранн. — Я у себя дома, понимаешь ты, бродяга? Я у себя, и вокруг меня — преданные люди. Если я начну в собственную постель укладывать меч, а не женщину, то конченый я человек.