Воевода - Юрий Корчевский

Я еще помнил начало, а потом — провал.

… Очнулся я от скрипа полозьев. Что такое? Куда я еду? С трудом разлепил глаза. Совсем рядом с лицом тянулся санный след. Я пощупал рукою — я в тулупе, а сверху прикрыт дареной шубой. Куда же меня везут?

Я собрался с силами и сел в санях.

На облучке сидел возничий, помахивал кнутом.

— Эй, любезный? Я где?

— Знамо, в санях, боярин.

— Сам вижу.

— Тогда чего спрашиваешь?

— Куда едем?

— В Вологду, вестимо. Кучецкой приказал — доставить боярина в целости. Вон — и охрану дал.

Я обернулся назад. За санями верхами ехали Два ратника. Черт! Я упал на сено. Это же надо так упиться. Погрузили как мешок с грузом на сани, а я даже попрощаться и спасибо Кучецкому сказать не успел. Вот стыдуха!

Я опять уселся в санях, потом сбросил шубу, тулуп, спрыгнул с саней и побежал за ними.

— Эй, боярин, — обеспокоились верховые. — Ты чего это? С тобой все в порядке?

— В порядке, успокойтесь, это я хмель выгоняю.

Пробежавшись и изрядно вспотев, я быстро надел тулуп и уселся в сани. Стало получше, по крайней мере — голова не кружилась. Ни фига себе попировали. И в то же время распирала гордость. Сидеть за одним столом с именитыми людьми — уже честь великая. Кто я для них? Рядовой боярин, коих в каждой губернии — не один десяток. А в братчину приняли, посчитали за ровню. Все благодаря Кучецкому.

А я же уехал, вернее меня увезли — пьяного в стельку. Осрамился, как есть опозорился. «Ладно, — успокаивал я себя, — не на бранном поле позор принял — тот не отмоешь, на всю жизнь останется, коли струсил. А за пиршественным столом упиться — еще не позор, вон другие бояре — тоже "устали", невзирая на высокое положение. И, небось, сейчас голову лечат, а не корят себя». Я успокоился.

Ехать на санях пришлось долго. Замерзнув, сидя неподвижно, я соскакивал с саней и бежал. К моим выходкам верховые уже привыкли и не реагировали так остро, как в первый раз.

Мы немного не доехали до Вологды — на день пути, как нас обогнал служивый, лихо крича: «Дорогу! Дорогу государеву гонцу!» Только вихрь снежный за его конем закружился.

Ну — вот и Вологда. Надоела мне суетная Москва, здесь и дышится легче, и, кажется, даже стены милее.

Мы подъехали к дому.

— Ну что ребята, переночуйте у меня. Подхарчитесь, да завтра и обратно.

— Благодарствуем, боярин.

Все трое поклонились. Федор показал гостям места в воинской избе, распорядился насчет лошадей. Я же степенно пошел в дом, хотя так и подмывало побежать. Однако нельзя, достоинство боярское не позволяет, дома все на виду.

Я обнял и расцеловал жену, Васятку.

— Вот я и дома. Простите великодушно, подарков не привез — не до того было.

Вошел Федор.

— Боярин, тут шуба в санях. Нести?

Ох ты, господи, про подарок Кучецкого я и забыл!

— Неси, конечно, это награда моя за труды.

Федор занес шубу, Ленка взвизгнула.

— Надень-ка, хозяин, шубу, покажись.

Я надел шубу. Тяжела, московского покроя — до пят, рукава тоже почти до пола, в средине — прорези, чтобы руки выпрастывать. В такой шубе можно только стоять или сидеть — даже но ступеням подниматься неудобно. Про езду на коне и прочем, требующем хоть какого-то Движения конечностями, и речи быть не может.

В таком подарке принято в Думе боярской сидеть и потеть, или суд править.

— Повесь-ка ее, Лена, в шкаф, пусть висит — к обычной жизни она негожа.

Лена вздохнула, огладила мягкий мех ладонями и унесла шубу. Вот так-то лучше.

Ближе к вечеру заявился посыльный от воеводы.

Ехал я к нему злой. Да сколько можно меня дергать? Я еще и в вотчине своей не побывал, а гонец тут как тут. Однако взял себя в руки: войдя к воеводе, поклонился, пожелал доброго здоровья, поинтересовался — как жена, как дети.

Плещеев ответил обстоятельно. Затем огладил усы и бороду, уселся в кресло.

— Уж не знаю, чем ты государю так угодил, знать — не зря в первопрестольную ездил, только что гонец указ государев привез. Читай!

Я взял в руки затейливо украшенную бумагу, вчитался: «Освободить от сборов, налогов и тягот на год, исчисляя с февраля первого числа вотчину и хозяйство боярина Михайлова». Писано было витиевато, но смысл такой.

— Везет же людям! — завистливо вздохнул Плещеев.

— А чего вместо меня в Москву не поехал? Сыскал бы преступника, как я, и тебя освободили бы от налогов.

— Вишь, не пригласили. Обскакал ты старого воеводу. Так, глядишь, вскоре и мое место займешь.

— Я и своим местом доволен — на твое не претендую. Хотел бы чинов — в Москве бы остался, предлагали.

— Неуж отказался? Ну ты и дурень — прости уж за прямоту, — изумился боярин.

Я свернул государев указ, сунул за пазуху.

— Погоди, не торопись. Гонец еще пакет привез — лично тебе в руки.

Воевода протянул бумагу, свернутую квадратом и запечатанную сургучной печатью. Таких я еще не видел.

Я осмотрел сургуч, орла на нем, сломал печать и развернул бумагу. «Братчина о тебе помнит. Прости, что отправил поспешно — срочные дела. Федор».

Коротко и ясно. А я-то укорял себя всю дорогу, что уехал, не попрощавшись. Не у каждого чина хватит благородства даже на такую короткую писульку.

— Чего там? — полюбопытствовал воевода.

— Письмо личное от стряпчего.

Воевода покачал головой — то ли с укоризной, то ли завидуя.

Я попрощался и вышел.

К черту все дела — еду домой, отсыпаюсь, молюсь, и пару дней проведу с семьей. На торг надо сходить, подарков купить. Для женщины и ребенка подарки — вещественное доказательство любви, уважения и заботы мужчины.

Баня дома уже согрелась, и мы мужским коллективом — я, Васятка, Федька и сопровождавшие меня до Вологды ратники — пошли мыться.

Самое милое дело — с дороги да в баньку. Ну а потом, как водится — застолье.

Утром выспался. Когда проснулся, зашел Федька, доложил, что ратники кланяться велели — съехали утром со двора в обратный путь.

Ну а я после завтрака с женой и сыном собрался на торжище. Денег взял достаточно — решил шубу купить жене, да не московскую, а новгородскую, где полы и рукава короче, и в которой удобно ходить. И себе бы не помешало купить хотя бы доху. Я помнил уничижающий взгляд слуги в доме стряпчего — не бродяга ли в дом стучится? Тулуп — теплый, удобен на каждый день, но абсолютно непрезентабельный.

Вот и купил жене шубу соболью из меха мягкого, легкого, удобного в носке. Себе взял доху — короткую, чуть выше колена шубейку из бобра. Мех ноский, не боится сырого снега, для меня — как нельзя лучше. А Васятке присмотрели доху волчью. Молодому парню — в самый раз: удобная, короткая и очень теплая. Все равно растет быстро, глядишь — на следующий год и маловата будет.